– Ну я же не фюрер. – Гуго попытался засмеяться, но приступ тошноты оборвал его смех.
Пора было срочно убираться из кабинета. Нутро взбунтовалось.
Гуго вывернуло наизнанку. Он привалился к стене, мышцы дрожали, зубы выбивали чечетку. Пот лил градом, хотя ему было ужасно холодно. Тело скрутила еще одна судорога, его опять стошнило. Он не придумал ничего лучше, чем сунуть в рот горсть снега, чтобы хоть немного смыть кислятину. Посмотрел на лужу под ногами и увидел в ней Адель. Вот она возится у шкафчика со стаканами, наливает шнапс… Яд.
«Пусть вашу еду сначала пробует кто-нибудь из заключенных».
– Сучка…
Очередной приступ согнул его пополам. Желудок сжался так сильно, что Гуго вырвало со звериным рычанием, сразу потерявшимся в темноте. Он сплюнул, сунул в рот еще снега, и от холода коренной зуб пронзило болью. Гуго понял, что сейчас умрет прямо тут, повалившись в собственную блевотину. Представил виноватое лицо Либехеншеля, изумленное – Фогта, шушукающихся врачей. Небе, стучащего зубами. Отца, одиноко сидящего в Берлине под бомбами, без жены и сына.
Попробовал сделать шаг. Вокруг никого не было. Ряды бараков равнодушно наблюдали за ним своими слепыми глазами-окнами. От вида колючей проволоки по периметру Гуго почувствовал себя в западне.
– Герр Фишер?
Опять этот голос. Он эхом заметался среди берез, скользя между ветвей вместе с ветром.
Гуго обернулся. Адель стояла в свете прожектора, всего в нескольких шагах от густой темноты, в которой застрял он сам. Ее лицо было изуродовано тенями. Сыщику показалось, будто девушка злобно усмехается, скаля зубы.
– Подойдите, пожалуйста.
Она приблизилась. Он схватил ее за полу пальто, застав врасплох, и подтянул к себе. Адель не успела даже вскрикнуть. Гуго уронил трость и что было сил зажал ей рот ладонью. Голова кружилась. Все вокруг потускнело, подернулось пеплом, отчетливо завоняло сгоревшими трупами. Гуго видел лишь глаза, ярко блестевшие над его ладонью. Адель смотрела на него в ужасе, что-то мыча и не вырываясь, неподвижная, точно перепуганный воробышек.
– Что было в моем стакане? – прошипел Гуго.
Адель замотала головой, рыжие волны, пахнущие морем, набежали на ее лицо.
– Яд, да? – Гуго все крепче вжимал ладонь ей в лицо. – Вы меня отравили из опасения, что я все узнаю. Браун тоже обо всем догадался, и вы с Хоффманом его прикончили!
Живот пронзила боль. Гуго отпустил Адель. Он больше не чувствовал больной ноги. Повалился на колени, затем опустился на четвереньки, как загнанный зверь.
– Герр Фишер!
Голос прозвучал глухо, словно пробивался сквозь снег и пепел.
34
Адель сидела рядом и смотрела на него. Рука затекла. Кто-то его связал. Гуго попробовал пошевелиться и не смог. Привязали к койке или чему-то подобному. Лежал он на спине; ноги, очевидно, тоже связаны. На животе что-то тяжелое сильно давило на желудок и легкие. Дышать было трудно. Он задергался. В ушах отозвался металлический звон.
– Вы же сейчас все повалите! – воскликнула Адель.
Накатил гнев. А он-то, дурень, ей доверял… Попробовал сообразить, где находится, но видел лишь облупившийся потолок со вздыбленной от влажности штукатуркой. Наверное, какая-то потайная комната. Значит, у Адель был сообщник, он же – убийца Брауна. И кто это? Хоффман в тюрьме.
– Где я? – пробормотал он.
Гуго представил себя на анатомическом столе. Никто никогда не найдет его труп. Можно просто-напросто разделать на части и сжечь в крематории. Он станет еще одной горсткой пепла на снегу, и все следы исчезнут. В Берлине решат, что он смылся, испугавшись провала с делом Брауна, его быстро заменят и забудут… Мысли наслаивались друг на друга. Казалось, голова вот-вот лопнет.
Он опять забился и заорал:
– Где я?!
– Лежите спокойно.
– Спокойно?
– Не шевелитесь, и все будет хорошо.
– Что вы со мной сделали? – Гуго попробовал приподняться, с шумом втягивая воздух сквозь сжатые зубы.
– Вы сейчас выдернете капельницу, – предупредила Адель.
Гуго скосил глаза на сгиб локтя и увидел в вене иглу. Трубочка вела к бутылочке, размеренно ронявшей вниз прозрачные капли. Не был он связан. Просто ему поставили капельницу. Наверняка с наркотиком или снотворным.
– Где я? – вновь спросил Гуго заплетающимся языком.
– В офицерском стационаре.
Гуго приподнял голову и с трудом посмотрел на живот. Ужасная тяжесть оказалась обычной грелкой. Он кое-как повернул голову вбок. Он лежал в палате, которую видел мельком, когда ходил на аптечный склад искать цианид. Рядом стояло еще пять коек, все пустые. Со стены на Гуго сардонически смотрел Гитлер.
– Что со мной? – промычал он.
Адель шмыгнула покрасневшим носом. Она явно была простужена.
– А вы рассчитывали прыгнуть после еды в ледяную воде без последствий? У вас сильнейшее несварение желудка. Хорошо, что я отправилась за вами – хотела спросить, чем закончилась история с обручальным кольцом. Иначе вы могли умереть.
– Несварение?!
– Сильнейшее несварение, – с нажимом сказала Адель.
– А я думал…
– Знаю. Вы мне это сообщили.
– Вообразил, что вы меня отравили из-за «Униона».
Адель всхлипнула и опустилась на колени, опершись локтями о матрас. Затем молитвенно сжала ладонь Гуго.
– Моя жизнь в ваших руках. Если вы меня выдадите, меня ждет расстрел. Я не могу вам помешать. Но у меня и в мыслях не было убивать вас, я не убийца, пусть и запятнала себя тяжкими преступлениями, потому что работала с Брауном. И все же прошу вас хорошо обдумать то, что расскажете коменданту и…
– Не собираюсь я ничего никому рассказывать, – оборвал ее Гуго, чувствуя, что голова раскалывается. – Именно на это я намекал вам за ужином. У меня нет ни малейшего желания становиться доносчиком.
Адель разрыдалась. Потом торопливо утерла слезы и закуталась в пальто, словно отгораживаясь от мира. Она так и продолжала стоять на коленях, сгорбившись и напоминая понурого ребенка.
– Есть целая сеть Сопротивления как в лагере, так и за его пределами, – дрожащим голосом начала рассказывать девушка. – Заключенные по мере возможности стараются организоваться. Я делаю то, что в моих силах. Таскаю для них бумагу и карандаши из «Канады», чтобы они могли писать записки и дневники. Иногда, если удается, – портативные фотоаппараты, чтобы тайно делать снимки рвов и крематориев. После войны Германии придется объяснять, что происходило в концлагерях. Боюсь, она это сделает по-своему. Вам известно, что в Берлине строят музей для «экспонатов», которые отсылают туда наши врачи? Хотят доказать потомкам, что места, подобные Аушвицу, были необходимостью, что тут занимались очищением мира от «неполноценных» народов. А если мы проиграем? Я слышала, есть приказ об уничтожении крематориев, газовых камер и всех изобличающих документов. Тогда кому-то придется показать людям правду. Фотографии и дневники тех, кто жил в аду, пригодятся.
Гуго с трудом сделал глубокий вдох. Грелка по-прежнему мельничным жерновом давила на живот. Как же они до такой степени одичали? Когда все пошло под откос? Грохот выстрела вновь зазвучал у него в ушах. Случай в свинг-клубе был его личной точкой отсчета. Он наплевал на мораль ради достижения собственных целей и собственного спокойствия. Правда ли Гуго прежде не догадывался, что происходит в Аушвице, не понимал этого по шуточкам и намекам служащих Пятого управления? Или старался сделать вид, что ничего не знает, потому что правда была слишком неприятна?
Он смотрел в потолок. Пока он прятался в недрах партии, с которой не имел ничего общего, нашлись люди, готовые каждый день рисковать жизнью ради принципов. Оставалось только завидовать их смелости.
– А «Унион»? При чем тут «Унион»?
– Зондеркомандам нужна взрывчатка, – ответила Адель. – Я – передаточное звено между ними и женщинами, работающими на заводе.
– Что? Восемнадцать граммов взрывчатки?
