– И?
– Я рассказал.
– Что именно вы рассказали?
– По данным НИЗ…
– Национального института здравоохранения, – расшифровала я.
– …существует семьдесят восемь линий.
– Где?
Хименес вытащил из кипы бумаг распечатку и протянул мне. Пока я просматривала имена и цифры, Галиано прослушал краткий курс по исследованиям стволовых клеток.
«БресаГен инк.», Атенс, Джорджия, 4;
«СайТера инк.», Сан-Диего, Калифорния, 9;
«ЭС Селл интернэшнл» – институт Монаша, Мельбурн, Австралия, 6;
«Джерон корпорейшн», Менло-парк, Калифорния, 7;
Гетеборгский университет, Гетеборг, Швеция, 19;
Каролинский институт, Стокгольм, Швеция, 6;
«Мария биотек ко, лтд.» – медицинский институт при больнице по лечению бесплодия, Сеул, Корея, 3;
Больница «МизМеди» – Сеульский национальный университет, Сеул, Корея, 1;
Национальный центр биологических наук – Институт фундаментальных исследований Тата, Бангалор, Индия, 3;
Пхочхонский университет, Сеул, Корея, 2;
Институт наук о жизни «Релианс», Мумбаи, Индия, 2;
Университет Технион, Хайфа, Израиль, 4;
Калифорнийский университет, Сан-Франциско, Калифорния, 2;
Исследовательский фонд Висконсинского университета, Мэдисон, Висконсин, 5.
Снова посмотрев на третью строчку в списке, я молча показала ее Райану. Наши взгляды встретились.
– Семидесяти восьми достаточно? – спросил Галиано.
– Черт побери, нет.
У Хименеса имелась странная привычка при разговоре наклонять голову влево. Возможно, зоб давил на его голосовые связки и профессор пытался это скрыть.
– Некоторые из этих линий могут утратить свежесть, или потерять плюрипотентность, или просто разрушиться. Четыре из шести колоний, созданных в одной из биотехнологических компаний США – не скажу, в какой именно, – оказались неустойчивыми. – Хименес фыркнул. – Уже очередь запросов выстроилась.
Он ткнул костлявым пальцем в распечатку у меня в руках.
– Взгляните на этот список. Многие линии – в руках у частных фирм.
– А частные фирмы не любят делиться, – кивнул Райан.
– Совершенно верно, молодой человек.
– Американское правительство что-то делает для того, чтобы обеспечить к ним доступ? – спросил Галиано.
– НИЗ формирует реестр человеческих зародышевых стволовых клеток, но соглашается, чтобы распределением клеточных линий занимались те лаборатории, где они были созданы.
– Стволовые клетки могли бы стать ценным товаром, – заметил Райан.
Хименес издал похожий на кудахтанье смешок:
– После заявления Джорджа Буша акции стволовых клеток взлетели до небес.
В глубинах моего разума вдруг возникла тревожная догадка.
– Доктор Хименес, насколько сложна методика выращивания культур человеческих зародышевых стволовых клеток?
– Студенту-второкурснику это вряд ли удастся, но для специалиста не так уж и трудно.
– Как это делается?
– Берутся свежие или замороженные эмбрионы…
– Где?
– В лабораториях ЭКО[497].
– В клиниках, где пары проходят курс лечения от бесплодия, – перевела я для приятелей-полицейских.
– Клетки извлекаются из внутренней клеточной массы бластоцисты, помещаются в чашки с культурой роста, в которую добавлена сыворотка из коровьих зародышей…
Мое сердце забилось сильнее.
– …на питательных слоях из эмбриональных фибробластов мышей, подвергшихся гамма-облучению, чтобы предотвратить размножение. Клеткам позволяют расти от девяти до пятнадцати дней. Когда внутренние клеточные массы начинают делиться, образуя сгустки, клетки отделяют от периферийной среды, снова помещают в культуру и…
Больше я не слушала. Стало ясно, что замышляла Цукерман. Я бросила взгляд на Райана, давая знак, что пора идти.
Хименес продолжал бубнить про альтернативную методику – внедрение зародышевых стволовых клеток в тестикулы мышей с ослабленным иммунитетом.
– Спасибо, профессор, – прервала я его.
Райан и Галиано посмотрели на меня как на сумасшедшую.
– Последний вопрос. Нордстерн спрашивал про женщину по имени Мария Цукерман?
– Возможно.
– Что вы ему сказали?
– То же, что и вам, юная леди. Никогда о ней не слышал.
– Цукерман пытается вырастить линию стволовых клеток.
Мы снова сидели в «Бэт-мобиле». Мои щеки пылали, а в желудке будто шевелились странные существа.
– Зачем? – спросил Райан.
– Откуда мне знать, черт возьми? Может, хочет получить премию. Или продать их на черном рынке.
Я закрыла глаза и тут же увидела съеденную на обед рыбу. Я снова их открыла.
– Но я уверена: Цукерман занимается именно этим. Я видела лабораторию, видела сыворотку из коровьих зародышей.
– Возможно, она используется не только для этого, – сказал Галиано.
– Шесть из существующих линий стволовых клеток находятся в Институте репродуктивной биологии имени Монаша в Мельбурне, Австралия. – Я сглотнула. – Цукерман провела два года в исследовательском институте в Мельбурне. Если проверить, могу побиться о заклад, что это окажется именно Институт Монаша.
– Но зачем? – снова спросил Райан.
– Быть может, Цукерман предчувствует рост спроса на черном рынке после того, как правительство США ограничило финансирование работ над стволовыми клетками. – Галиано посмотрел на меня. – Вы хорошо себя чувствуете?
– Все в порядке.
– Вы вся покраснели.
– Все в порядке.
– И наша добрый доктор Мария намерена изготовить солидную партию товара, – сказал Райан.
Галиано снова взглянул на меня и собрался что-то сказать, но вместо этого взял рацию и набрал код.
– Вроде тех подонков, что торгуют нелегальными донорскими органами. – Голос Райана звучал уже не так скептически. – Черт побери…
Я не дала ему договорить:
– И ей помогает Хорхе Серано.
Галиано отдал распоряжения всем постам искать Цукерман и Серано. Мой желудок издал странный звук. Оба полисмена посмотрели на меня, но промолчали.
Мы проехали несколько миль, слушая бурчание в моем животе на фоне радио.
– При чем тут Патрисия Эдуардо? – первой заговорила я.
– При чем тут Антонио Диас? – спросил Галиано.
– При чем тут Олли Нордстерн? – спросил Райан.
Ответа не было ни у кого.
– План таков, – сказал Райан. – Бэт отправляется к судье за ордером.
– Будем надеяться, что это не окажется подонок Диас.
– Я закончу прослушивать кассеты с интервью. Бреннан займется остальными бумагами Нордстерна.
– Хорошо, – согласилась я. – Но я лучше поработаю у себя в отеле.
Мне вдруг срочно потребовалось оказаться в непосредственной близости от туалета.
– Не нравится мое общество? – Райан изобразил обиженную гримасу.
– Что поделаешь, – сказала я. – Не сходимся характерами.
Когда мы заехали в штаб-квартиру, забрали папки Нордстерна и вернулись в отель, был уже шестой час. Тротуар выглядел так, словно в него попала ракета. От грохота четырех отбойных молотков содрогались все доли моего мозга. Судя по прожекторам и упаковкам с едой, шум не прекратится и ночью.
Я пробормотала особо цветистое ругательство. Райан и Галиано спросили, все ли в порядке. Я заверила их, что просто хочу отдохнуть. Про туалет упоминать не стала. Они уехали, но я успела заметить, что оба рассмеялись.
Охваченная приступом паранойи, я снова выругалась.
Поднявшись наверх, первым делом отыскала аптечку. Кэти постоянно надо мной смеется – отправляясь за границу, я всегда беру целый арсенал лекарств. Глазные капли. Спрей от насморка. Средство от изжоги. Слабительное. Никогда не знаешь, что может понадобиться.
Сегодня я знала.
Проглотив капсулу «Имодиума» и горсть таблеток от поноса, я вытянулась на кровати – и тут же бросилась в ванную. Прошли десятилетия, прежде чем я снова легла. Меня била дрожь, но чувствовала я себя уже лучше.
