– А я знала, что вы вернетесь, – промурлыкала она. – Пойдем наверх?
– Спасибо, боюсь, момент неподходящий.
– За что спасибо-то? Никс камела, никс травахо, как говорят у нас здесь. Нет еды, нет работы. Нет работы, нет еды!
– Я же сказал, сейчас не время. – Гуго глубоко затянулся, из-за жара вкус у табака сделался кислым и неприятным.
– Какой-то вы сегодня дерганый.
Роза по-хозяйски огляделась, уперев руки в бока. Встретившись взглядом с заключенным, убиравшим снег, улыбнулась ему. Ее служба предоставляла ей определенную свободу и придавала смелости. Мимо прогромыхал грузовик с красным крестом; Роза проводила его взглядом и вздохнула:
– За новыми поехали.
– За новыми?
– Ну да. Забирают трупы шприцованных.
– Что это значит? – Гуго приподнял брови, делая очередную затяжку.
Он чувствовал себя не в своей тарелке, дикий лагерный жаргон вызывал отвращение.
– Мне тут говорили, что сперва эсэсовцы были крайне жестоки с заболевшими, – обстоятельно начала Роза. – Убивали их толпами, прямо на перекличке, на глазах у всех остальных. Теперь больных отправляют в госпиталь, и там врач делает им укол фенола в сердце. – Роза пошевелила большим пальцем, нажимая на воображаемый поршень. – Заключенным говорят, что это лекарство против тифа. Раз-два – и дело в шляпе. А вечером приезжает грузовик забирать трупы. Так все… «приличнее», – с горечью добавила она. – Ах, когда выйду из лагеря, вернусь в Эггенталь. Там хорошо. Вы тоже приезжайте, если эта война когда-нибудь закончится. Воздух у нас в Баварии – не надышишься.
Роза закрыла глаза. Гуго понимал, что она пытается хоть на минуту сбежать из ада.
– Кажется, я уже там, – прошептала она. – Черепичные крыши домиков, теснящихся на фоне гор. И небо там всегда голубое. В детстве я босиком бегала по лугам среди пасущихся коров. – Роза покосилась на Гуго – Не знаю, бегали ли вы когда-нибудь под мычание и звон коровьих колокольчиков?
– Увы, я городской.
– Тогда вы понятия не имеете, что такое свобода, – заявила Роза. – И какая нужна сноровка, чтобы не вляпаться в коровью лепешку. Насколько же унизительно попасть сюда и увидеть море дерьма, через которое не перепрыгнуть…
– Могу представить.
– Да ничего вы не можете. Выйдя из поезда, я обнаружила среди эсэсовцев кучу баварцев, даже своих земляков из Эггенталя, понимаете? Некоторых я знала с детства, они еще бегали за мной в начальной школе… Унизительнее не придумаешь.
– О ком вы говорите?
– Да хоть о том же Тристане Фогте.
– То есть вы были знакомы прежде?
– Вместе в школу ходили. Кстати, заводной был мальчишка, нравился мне. Он-то и посоветовал мне на перекличке согласиться на работу, предложенную Сигизмундом. Сказал, что это единственный способ выжить тут. Я последовала его совету. И сменила имя.
– Сменили имя? – По спине Гуго поползли мурашки.
– Ага. Была Одалиндой, стала Розой. Какой смысл носить имя человека, которого больше нет?
– Не может быть! – воскликнул Гуго, мысленно возвращаясь к записке Брауна.
– Совет Фогта спас мне жизнь. Вам это покажется, конечно, странным, но иногда, чтобы выжить, приходится идти на компромиссы.
– Что за человек Фогт?
– Со мной он всегда обходителен, хотя я видела, что он совершил немало злых дел, как и прочие эсэсовцы. В Аушвице так уж заведено: слабые погибают, даже если ты офицер. Как думаете, сколько протянет Либехеншель? Говорят, он чересчур мягкотел. – Роза постучала пальцем по губам. – Угостите девушку сигареткой?
Гуго дал ей сигарету, щелкнул зажигалкой. Роза затянулась и вздохнула.
– Тристан когда-то был таким жизнерадостным, – произнесла она с легкой печалью. – После смерти сына он вступил в СС и совершенно переменился. Аушвиц ожесточил его, уравнял с другими.
– Его сын умер от воспаления легких, если не ошибаюсь?
– Да. Но может, оно и к лучшему.
Гуго вопросительно посмотрел на нее.
– Странный был ребенок. Ни с кем не разговаривал, не смотрел в глаза. Временами у него бывали приступы ярости. Вроде бы в их семье встречались случаи шизофрении, его мать тоже была странной. По-моему, у нее была какая-то редкая кожная болезнь. В один прекрасный день приехали врачи и забрали малыша на курс интенсивной терапии. Домой он не вернулся, подхватил в больнице пневмонию и умер.
– Значит, здесь есть и другие ваши земляки?
– Есть, сплошное офицерье. Когда-то волочились за мной, а теперь нос воротят от коммунистической проститутки, только и заслуживающей, что гнить в тюрьме и ублажать капо. Сами ко мне ни-ни, предпочитают, чтобы кровь у них брали шлюшки из десятого, – добавила Роза, видимо намекая на Бетси.
Сердце у Гуго подпрыгнуло.
– Брать кровь, брать кровь… – лихорадочно забормотал он.
Озарение окатило его холодной волной, да так, что он едва не задохнулся. Электрический импульс, пробежавший по телу, заставил забыть о высокой температуре.
– И как же я сразу не понял?! «АБО» – не инициалы! О – это не буква, это ноль!
– О чем вы? – не поняла Роза. – Еще один сумасшедший.
– Я должен срочно позвонить! До меня кое-что дошло!
Размахивая тростью, он поспешно заковылял к бараку, у которого сгружали почту. Внутри наверняка найдется телефон.
38
«Не могу», – сказал Гуго Фишер. Такой же, как все! Занят только собой и дохлым Брауном, а слова не держит. Йоиль пнул стул. Он был страшно зол. Ну хорошо, если Фишер не хочет отвезти его в Биркенау, он отправится туда сам.
Натянув пальтишко, Йоиль покинул спальню. Сбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и вылетел на улицу. Темнело. Он еще не придумал, как покинуть Штаммлаг, и решил пройтись. От холода голова всегда начинала работать лучше, исчезало противное оцепенение, которое охватывало мальчика после забора крови.
Глядя на еще пустынную аппельплац, Йоиль представил, как они вчетвером вернутся на Пьяцца Маджоре, освещенную по вечерам янтарным светом фонарей, и дойдут до конца улицы к двум кривым башенкам, за которыми начинается гетто.
Он застегнул пальто на все пуговицы и попрыгал, чтобы согреться. Коленки уже посинели, но Йоиль приказал себе не сдаваться на милость обстоятельств и зашагал дальше. Дойдя до двадцать четвертого барака, он увидел Фишера, болтающего с какой-то теткой. Слов он не разбирал, но вдруг Фишер отклеился от стены и направился в сторону Йоиля. Пришлось спрятаться в густой тени за березой, чтобы немец его не заметил.
Несмотря на хромоту, тот довольно бодро проковылял мимо – явно куда-то спешил. Может быть, если Фишер нашел убийцу, у него наконец-то появится время помочь отцу? Надо бы за ним проследить.
Йоиль неслышно крался за следователем. Они миновали кухню и аппельплац, и Фишер зашел в блок. Йоиль шмыгнул следом, прижимаясь к стене и стараясь не топать. Фишер попросил у эсэсовца разрешения позвонить. Йоиль присел на корточки и осмотрелся. Помещение было тесным, заставленным шкафами и стеллажами, с грудами бумаг на полках. Повсюду пишущие машинки и стопки писем, грозящие рассыпаться и завалить все вокруг. Пахло пылью и чернилами.
Эсэсовец склонился над бумагами и принялся что-то вычеркивать. Бетания как-то объяснила, что все письма из лагеря читаются и исправляются. Воспользовавшись случаем, Йоиль нырнул под стол.
Гуго Фишер говорил по телефону:
– Именно так… Можете прочитать дату? Что-что? Четвертое декабря тридцать первого года и двадцать первое тридцать девятого? Благодарю.
Фишер удовлетворенно засопел, положил трубку и невидящим взглядом уставился на телефон, висевший на стене.
– Узнали что-нибудь? – поинтересовался эсэсовец.
– Узнал. Либехеншель у себя, не подскажете?
– Комендант в Биркенау. Сегодня вечером все там. Прибыла крупная партия.
– Спасибо.
Фишер, хромая, протопал мимо стола и покинул блок. Йоиль остался сидеть, пока ноги следователя не скрылись из виду, а затем, убедившись, что эсэсовец с головой погружен в чтение писем, выскочил наружу. Осмотрелся, ища Фишера, но того уже поглотили вечерние тени.
