– Вы хотите, чтобы я посоветовала ей обратиться к вам за консультацией? – предложила сестра Трэкслер. – Мы не близки, но она в моем семинаре по написанию дневников. Иногда мы болтаем.
Сестра Берк отказалась.
– Не стоит. Думаю, что в ее случае она скорее всего откажется от любого предложения помощи и включит все свои защитные механизмы. О помощи она должна попросить сама. Сначала она должна признаться самой себе, что помощь ей нужна, а потом она должна о ней попросить.
– Как вы думаете, она попросит? – спросила сестра Трэкслер.
– Да, думаю, попросит, – ответила сестра Берк после минутного раздумья. – На это ей потребуется время.
На это потребовалось тринадцать лет.
Когда сестра Берк увидела Патрисию Коломбо, проходящую через комнату для свиданий в исправительном центре Дуайт в 1989 году, она ее не узнала. Только после того как Патрисия открыла двери в маленький отдельный кабинет со стеклянным окном, сестра Берк поняла, что это она. Девушка из окружной тюрьмы была ребенком с детским лицом, а перед ней стояла женщина за тридцать с взглядом зэчки: пустым, жестким. Когда она вошла, сестра Берк улыбнулась и протянула руку.
– Что ж, Патти, мы наконец встретились. Как ты?
– Спасибо, сестра, я в порядке. Не могли бы вы не называть меня «Патти»? Я предпочитаю «Триш».
– Конечно. Когда ты перестала называться «Патти»?
Началось деликатное прощупывание.
– Несколько лет назад.
– Тебе больше не нравится имя «Патти»?
– Нет, терпеть его не могу. Я никому не позволяю называть меня «Патти».
– Понимаю.
Не потому ли, что Патти совершила убийство, а Триш не хотела брать на себя ответственность? Судья, вынесший приговор Патрисии, назвал ее «доктором Джекилом и мистером Хайдом». Возможно, его оценка была верна. Время покажет.
– Что ж, Триш, – сестра Берк сменила тему, – за эти годы я слышала о тебе много хорошего.
Патрисии подняла брови.
– Да? От кого?
– Тюремное сарафанное радио, – с хитринкой в глазах ответила монахиня. – Я не из туземцев, но барабаны слышу.
– Что обо мне говорят? – спросила Патрисия.
– Как хорошо у тебя идут дела, как ты приспособилась, как ты учишься – и в особенности как ты учишь здесь некоторых молодых, тех, кто даже читать не умеет. Это похвально.
– Я делаю это не ради похвалы, – спокойно сказала Патрисия.
Возникло легкое напряжение, поэтому сестра Берк свернула светскую беседу и подошла к цели визита.
– Я понимаю, – сказала она, – что тебе интересно изучить свое детство и юность, чтобы попытаться понять, как ты стала той, кем была в 1976 году.
– Да. Я пыталась сделать это сама, но, кажется, не могу с этим справиться. Я подумала, мне сможет помочь профессионалка.
– Понятно. Ты обсуждала этот вопрос с тюремным психологом?
– Нет, я не буду разговаривать с мозгоправом Департамента.
Она имела в виду Департамент исправительных учреждений.
– Могу я спросить почему?
– Во-первых, все, что заключенный говорит мозгоправу Департамента, не является конфиденциальным. Все, что ты сказала, попадает в твое тюремное досье, его может прочесть персонал, охрана, сотрудники отдела помощи заключенным, кто угодно. Во-вторых, персонал Департамента исправительных учреждений, включая психиатров и психологов, – преимущественно мужчины. Меньше всего мне надо, чтобы мои проблемы мне помогал решить другой мужчина.
– Насколько я понимаю, с тех пор, как ты здесь, ты не проходила психологического освидетельствования? – спросила сестра Берк.
– Только освидетельствование в первую неделю при поступлении сюда. Продолжалось оно минут пять.
– Ты знаешь его результаты?
– Конечно. Было решено, что я социопат и они не могут меня перевоспитать.
– Как ты к этому относишься?
Патрисия пожала плечами.
– С моим перевоспитанием они были правы, они не смогли бы меня перевоспитать и за миллион лет. Я перевоспитала себя сама.
– Тогда зачем тебе нужна я? – спокойно спросила сестра Берк.
– Чтобы узнать, как я попала в ситуацию, или состояние, или что-то еще, где мне понадобилось перевоспитываться. Я хочу знать, что со мной произошло в детстве, почему это произошло и что именно произошло.
– Ты говоришь о каком-то конкретном моменте своего детства?
– Да. В детстве меня насиловали. Я… я только начала это вспоминать…
– Понимаю, – кивнула сестра Берк. – Кто, Триш?
– Мой… мой отец.
В тот миг, когда Патрисия произнесла эти слова, в этот бесконечно малый миг времени сестра Берк уловила в голосе Патрисии легкую неуверенность.
В чем эта неуверенность, сестра Берк не знала. И сомневалась, знала ли сама Патрисия.
– Хочешь мне об этом рассказать?
– Сестра, я… хочу попробовать…
8
Июнь 1970 года
Когда Патрисии было четырнадцать, атмосфера в семействе Коломбо царила в целом спокойная и расслабленная. Фрэнк Коломбо был печально известен крутым нравом, порой даже дома, но на жене, дочери или сыне специально не отрывался. По отношению к семье Фрэнк был воплощением терпения и сдержанности. Для него мир делился на три части: дома, вне дома и на стадионе «Ригли Филд». Дома он пребывал в максимальной гармонии с собой – кроме обычно волновавших его телетрансляций игр «Кабс» или вспышек гнева, когда, по его мнению, сосед делал что-то не так, дома Фрэнк Коломбо обычно был спокоен.
Семейство чувствовало себя раскованно. Фрэнк и Майкл ходили по дому в нижнем белье: Фрэнк – в длинных трусах, Майкл – в коротких. Патрисия, день ото дня все больше оформлявшаяся, слонялась в ночных рубашках. Самой консервативной оставалась Мэри Коломбо, если и в ночнушке, то обычно с поддетым нижним бельем или накинув халат. Как кто одет, никто в доме особого внимания не обращал. В конечном итоге недовольство такой неформальностью выразили посторонние.
– Мэри, – говорила, как выяснилось, наедине подруга или родственница, – тебе не кажется, что Патти слишком великовозрастная, чтобы так выставлять напоказ все, что у нее есть?
Мэри пожимала плечами.
– Это только здесь, в доме.
Позже она рассказала об этом Фрэнку:
– Эта сказала, что считает Патти слишком великовозрастной, чтобы бегать по дому в ночной рубашке.
– Слишком великовозрастной? Ради всего святого, она просто ребенок, – раздраженно ответил Фрэнк. – Кроме того, она дома. Что, черт возьми, с людьми? Зачем надо искать проблемы?
Иногда комментарии касались не Патрисии, а Фрэнка.
– Мэри, почему бы тебе не купить ему пижаму? По крайней мере, тогда он мог бы застегнуть ширинку. Семейные трусы не для променада.
– Фрэнк не будет носить пижаму, – сказала Мэри.
– Мэри, но он же должен что-нибудь надеть. Это неприлично.
Мэри снова пожимала плечами.
– Это же дома.
После пятнадцати лет с Фрэнком Коломбо она усвоила многие принципы мужа, его философии. Фрэнк чувствовал, что если это дома, то все в порядке.
Первый кошмар Патрисии приснился в четырнадцать.
В двухуровневом доме Коломбо было четыре спальни, две верхние и две нижние. Спальня Фрэнка и Мэри находилась на верхнем, главном, уровне. На том же уровне для удобства родителей спал и слишком еще маленький Майкл. Спальня Патрисии была одной из двух на нижнем уровне, другую мать использовала для случайных гостей или как кладовку.
Патрисию никогда не беспокоило, что она спала в одиночестве на нижнем этаже. Спальня внизу давала ей уединение, которого были лишены остальные. Ночью внизу обычно никого не было. И ни там, ни где-либо еще в доме она не испытывала страха, в жизни она нигде не чувствовала себя в большей безопасности, чем в доме на Брэнтвуд, 55.
Патрисия не помнила ни одного кошмара – даже в раннем детстве дурные сны никогда ее не тревожили. Поэтому, когда это случилось в первый раз, она оказалась совершенно не готова к этому.
