Она глубоко вздохнула, но вместо соленого запаха моря ощутила сладковатый, едкий дух конопли. Быстро открыла глаза, вперила взгляд в темноту – надо искать Игуану с зеленым голосом и с наушниками. Сделала еще глоток пива, пена потекла по круглому подбородку. Надо искать. Потом приложила затылок к холодной стене и снова закрыла глаза.
Вдруг, ни с того ни с сего, я ее слышу.
Вне всяких ожиданий, я ее слышу, ее предвещает тихий гитарный перебор; он дрожит, лиловый, в странной, мгновенно наступившей тишине.
«Almost Blue».
Вступает саксофон. Соло, явившееся из ниоткуда, когда я уже и забыл, что он, саксофон, существует на свете, – а он звучит, медленно, сдержанно, вроде как шепотом. А вот и труба, тоже неторопливая, негромкая; она держится позади саксофона, а тот обволакивает ее, словно оберточная бумага – подарок; голубой подарок, тугой и круглый, как резиновый мячик, что помещается в руке.
Almost Blue, there's a girl here and she's almost you… Почти печальный блюз без суеты, вот девушка, она почти как ты…
Almost blue, almost flirting with this disaster… Почти печальный блюз, почти игра с бедой…
Almost Blue, there's a part of me that's only true… Почти печальный блюз, его слова, и только часть меня еще жива…
Я никогда ее не слышал на концерте. Никогда не слышал, как ее играют настоящие музыканты, без шелеста пленки в магнитофоне или без скрипа иглы проигрывателя. Я никогда не слышал ее в ином исполнении, таком непривычном, когда ноты сменяют одна другую, прекрасные, насыщенные, но ты не можешь уже угадать, какая прозвучит следующей. Она никогда не трепетала так, сильная и горячая, охватывая все мое тело, забираясь внутрь, и я невольно сжимаю губы так, что они начинают дрожать, и склоняю голову к плечу, чтобы скрыть слезы, текущие по щекам.
Я никогда не слышал, как она звучит по-настоящему, вне мансарды, и мне так это нравится, что даже становится страшно.
– Держи, – сказала Грация, не открывая глаз, чувствуя, как пальцы Симоне скользят по стеклу бутылки, опускаются на ее ладонь. Она подняла руку, но пальцы Симоне не расцепились; тогда Грация улыбнулась и, по-прежнему не открывая глаз, переложила бутылку в другую руку, повернула облитую пивом холодную и влажную ладонь и сплела свои пальцы с пальцами Симоне.
Вот он.
Зеленый голос. Вот он.
Он проходит передо мной, бормочет что-то сквозь зубы, еле слышно, но я слышу, и я знаю, что это он.
Динь-дон, динь-дон, динь-дон…
Я сжимаю пальцы Грации с такой силой, что она вскрикивает. Сразу понимает, в чем дело, и только спрашивает, быстро и твердо:
– Где?
– Передо мной. Он проходит.
– Где именно перед тобой? Тут полно народу… где именно, справа, слева?
– Не знаю, он замолчал… кажется, слева.
– Который? Низенький? Высокий? С желтыми волосами?
– Откуда мне знать? Я же его не вижу!
– Вот дерьмо…
Грация отпускает мою руку. Я слышу, как она встает. Как двигается.
Потом больше не слышу ее.
Перед Симоне проходили три парня. Один – низенький и толстый, в руках устройство для синхронного перевода, в шею врезались резиновые наушники, так туго, что казалось, будто он вот-вот задохнется. Второй – высокий, в серой аляске; прядь волос прикрывала один глаз, прижатая тесной шерстяной шапочкой. Вокруг шеи был завязан платок, надвинутый на подбородок; уши прятались под шапочкой, но виднелся проводок, белый проводок, который спускался на плечо, проходил вдоль пальто и терялся в кармане. Третий был бритоголовый. У него, как и у прочих, были наушники, а когда он остановился прикурить, Грация заметила, как блеснули на его лице три колечка: два в уголках глаз, третье в носу.
«Вот дерьмо», – подумала Грация.
– Вот дерьмо, – повторила она одними губами, потом расстегнула куртку, передвинула кобуру с пистолетом на бедро и быстро побежала вперед, потому что все трое уже выходили. – Извини… можно задать тебе вопрос?
Парень в шапочке опустил глаза на руку Грации, которая легла ему на грудь, и сощурился, мгновенно спрятав нос в шейном платке.
– В чем дело? – заволновался он. – Какого хрена тебе надо?
– Я хочу задать тебе один вопрос, только один. Пройди со мной на улицу, пожалуйста…
– В чем дело? Кто ты такая? О… какого хрена тебе надо?
Мягко, но решительно она схватила его запястье, пальцами левой руки стиснула локоть, улыбаясь ласково и любезно, чуть ли не завлекающе, и все же парень отпрянул и стал вырываться.
– Да откуда ты взялась? Какого хрена тебе надо? Пусти меня…
– На одну минутку, о'кей? Спокойно… от кого ты прячешься? Открой-ка лицо, сними шапку, покажи наушники… Матера! Саррина!
Грация повернулась ко входу, подняла руку, откидывая занавеску, и парень увидел пистолет:
– Эй, какого хрена ты тут делаешь с пушкой на боку? Ты кто, шпик?
Я слышу крики.
Чувствую движение слева от меня. Поднимаюсь, зову:
– Грация?
Протягиваю руки, пытаюсь нащупать ее, но Грации нет.
Слышу голос Одышливого:
– Будь умницей, Шейный Платок, будь умницей… не делай сам себе больно.
Слышу голос Ста Лир:
– Спокойно, ребята, спокойно… ничего не случилось!
И другой голос, срывающийся на крик:
– Ублюдок! Не трогай меня, ублюдок!
Слышу еще голоса:
– Да это полицейский! Ах, б…, это полицейский! Они забирают Джермано! Эти говнюки уводят Джермано!
Всеобщее смятение. Музыка умолкает. Я больше не слышу ни трубы, ни саксофона, только орущие голоса, быстрый шорох одежд, стремительный скрип подошв по бетону.
Потом голос Грации:
– Вот дерьмо! Это не плеер… это слуховой аппарат!
Почему он так на меня смотрит? Почему не сводит глаз?
Сидел себе рядом с девушкой, а потом вдруг уставился на меня. Смотрит, не отрываясь, прямо в лицо.
Кто он такой? Я не могу его хорошенько разглядеть в этой темноте, но знаю: он что-то против меня имеет.
Он смотрит на меня. Как-то странно смотрит. Подняв подбородок, чуть склонив голову, будто направляя взгляд не прямо на меня, а вкось. Смотрит сквозь меня. Внутрь.
Он по-прежнему смотрит на меня, и тогда я делаю шаг вперед, чтобы лучше разглядеть его, и замечаю, что глаза его закрыты, но даже так, с закрытыми глазами, он все пялится и пялится на меня, и я знаю, знаю, знаю: ему известно, кто я такой, он в состоянии разглядеть все светящиеся точечки, которые сверкают у меня на лице; он видит, как кожа у меня на лбу трескается, отстает, болтается, будто кусок резиновой пленки; видит, как кости носа выпирают, уродуя лицо, словно острый птичий клюв; видит даже колокола, колокола Ада, которые звонят у меня в голове.
Он так и смотрит на меня, так и смотрит внутрь и видит даже то существо, что ползает быстро-быстро у меня под кожей, поднимается и опускается под одеждой, проходит по руке до плеча, проскальзывает в грудь, раздувается в горле, перебегает на язык, жмет на губы, жмет, и жмет, и жмет, и тогда я открываю рот и показываю ему зверя, который у меня внутри, и зверь раздувает шею, как я, разевает пасть, как я, шипит и показывает язычок тому парню, что смотрит на меня, что все смотрит и смотрит внутрь с закрытыми глазами.
Потом я зажимаю рот руками и проглатываю все, что там есть, с сухим щелчком, проталкиваю в горло, глубже, глубже, глубже, с такой силой, что мне становится дурно.
И я удираю, бросаю только что зажженную сигарету, растаптываю ее и пробиваюсь сквозь толпу к запасному выходу.
Но перед этим еще раз хорошенько вглядываюсь в лицо того парня с закрытыми глазами, который способен заглянуть внутрь меня.
Кто ты?
Кто ты такой?
Кто ты такой?
My lighting's flashing across the sky
You're only young but you gonna die.
AC/DC. Hell's Bells[4]
«Иль ресто дель Карлино»
Болонья и Имола
НОВЫЙ ПОВОРОТ В РАССЛЕДОВАНИИ УБИЙСТВ УНИВЕРСИТЕТСКИХ СТУДЕНТОВ, ПРОЖИВАВШИХ ВНЕ ОБЩЕЖИТИЯ
Один-единственный киллер умертвил шестерых студентов
ТРУПЫ РАЗДЕТЫ ДОГОЛА И ИЗУВЕЧЕНЫ.
ПОЛИЦИЯ ИЩЕТ УБИЙЦУ ПОД КОДОВЫМ ИМЕНЕМ ИГУАНА
Репортаж МАРИО ДЖИРЕЛЛЫ
Болонья. Хорошая новость: полиция ведет расследование и располагает достаточными данными, чтобы задержать преступника. Плохая новость: по Болонье разгуливает серийный убийца – в полицейских рапортах его называют Игуаной, – на счету которого по меньшей мере шесть убийств. Потребовались месяцы, чтобы сквозь завесу тайны, которой было окутано следствие, просочилась ужасная правда. Один человек убил шестерых юношей и раздел догола их трупы, вероятно, чтобы совершить какой-то непристойный, святотатственный ритуал.
Игуана убивает с особой жестокостью и скрывается в одной из тысяч квартир, где живут студенты, не причисленные к общежитиям. Трудно понять, почему следствие так долго не видело связи между шестью убийствами, рассматривая их как самостоятельные дела. Есть сведения, что следственная группа из Рима помогает в расследовании болонским полицейским. Так или иначе, охота на Игуану была объявлена неделю назад, когда комиссариат разослал по газетам фоторобот. Мы еще раз приводим на наших страницах этот портрет: не путать с фотографией опасного грабителя, который уже арестован. Нет, это монстр, до которого полиция еще не добралась, – Игуана.
