какие объяснения давали некоторые желающие усыновить, почему они меня пропускали, — но, пожалуй, их комментарии я расскажу позже.
Приют был ещё и школой, потому что дети с шести лет часто жили там до восемнадцати. Сёстры-учительницы умели передавать знания превосходно, и дети знали: сопротивляться образованию — себе дороже. Не дотягиваешь до своего потенциала — проведёшь уйму времени за мытьём посуды, чисткой картошки и стиркой; ни одно из этих заданий не доставалось тебе, если ты учился прилежно.
Ученики школы «Матер Мизерикордие» всегда выигрывали городские и штатные конкурсы по правописанию, дебатные матчи и научные ярмарки. В результате многих из нас регулярно избивали самые выдающиеся юные интеллектуалы штата.
Щедрые благотворители сестёр обеспечивали стипендии для колледжа или ремесленного училища тем, кто хотел учиться дальше. Я не хотел. Я мечтал стать писателем. Глубинная интуиция подсказывала, что неправильная университетская программа по творческому письму может выбить из меня всё оригинальное и превратить в литбота.
Сестра Агнес Мэри заведовала службой трудоустройства для тех, кто не отдавался высшему образованию. Когда мне исполнилось семнадцать с половиной, она использовала образцы моих текстов, чтобы выудить для меня работу у издателя Arizona! — журнала о чудесах штата и о его людях. Мне пока не доверяли писать о современниках: они обижались куда охотнее, чем мертвецы. Вместо этого мне поручали искать материал и писать об интересных фигурах и местах из славного прошлого штата — при условии, что я буду держаться подальше от борделей и бандитов.
В день моего восемнадцатилетия, всего через шесть месяцев успешной работы, я смог позволить себе крошечную студию и съехать из приюта. Спустя восемнадцать месяцев в журнале я совершил роковую ошибку — и с тех пор бегу от тёмных сил.
Мне до сих пор жутко от того, что уже через сутки после той ошибки — за целую неделю до того, как её последствия стали очевидны, — у меня случился первый приступ того, что некоторое время я называл «странным магнетизмом», словно кто-то писал мою жизнь — не историю моей жизни, а саму мою жизнь, — кто-то, кто заранее знал: придёт время, когда мне понадобятся серьёзные деньги, чтобы ускользнуть от поимки.
Это была пятница в начале мая. Закончив свои задания на неделю, я взял выходной, собираясь не заниматься спортом, наесться греховных углеводов и до кровавых слёз пересматривать старые фильмы «Чужой» и «Терминатор». Вместо этого я заёрзал ещё до того, как успел съесть хоть один пончик в шоколаде, и почувствовал странную, настойчивую тягу сесть в свою видавшую виды Toyota и проверить лысую резину, выехав из города — в пустыню. Я отчётливо помню, как сказал себе: «Что я делаю? Куда я еду?» Потом перестал спрашивать, потому что понял: если заговорю чуть другим голосом и сам себе отвечу, называя пункт назначения, то окажется, что у меня множественная личность — к чему я никогда не стремился.
Оказалось, я направлялся не в город-призрак, а к своего рода перекрёстку-призраку — не из времён ковбоев и старателей XIX века, а из 1950-х. Участок шоссейной дороги стал ненужным после того, как построили межштатную трассу. Автозаправка Texaco, ресторан и большой ангар-квонсет непонятного назначения были оставлены на растерзание беспощадному пустынному солнцу, ветру, насекомым и времени. Я уже бывал там — за полгода до этого, схватывая вкус места, чтобы написать для Arizona! небольшой атмосферный очерк.
Большой щит на крыше ресторана десятилетиями выгорал под яростными солнечными лучами и был изрешечён пулями добрых старых парней, которые считали, что смешивать крепкую выпивку и огнестрел — отличный способ провести вечер на малоезженых просёлках. Как правило, жён, которые бы возражали, у них не было, а подруг, готовых предложить более приятные развлечения, — тоже. Из своих исследований я знал, что ресторан назывался «Придорожный гриль Сантинелло».
Я припарковался на растрескавшемся, выцветшем от солнца асфальте, достал из бардачка фонарик, вышел и подошёл к «Сантинелло». Окна выбили давным-давно, а входная дверь сгнила и слетела с петель.
Внутри копья солнечного света хлестали сквозь окна с восточной стороны, вынуждая тени отступать к западной стене зала, где они сгущались, будто сговариваясь. Кабинки, столы и стулья продали ещё в 1956-м — вместе с кухонным оборудованием. Ветер занёс внутрь мусор и десятилетия пыли.
Ни один герпетолог, которого я спрашивал, не смог объяснить, почему сюда приползли умирать с пару десятков змей — в основном гремучих. Когда я бродил здесь в прошлый раз, меня поначалу перекосило от ужаса, пока я не понял, что они высушены на воздухе, словно окаменевшие, и мертвы.
И всё же при этом повторном визите я осторожно переступал через них и вошёл туда, где была кухня. Всё ценное давным-давно вынесли, но у одной стены громоздились расколотые деревянные ящики, в которых когда-то возили апельсины и другие овощи-фрукты, а рядом валялись всевозможные пустые консервные банки.
В прошлый раз я ворошил этот хлам в надежде, что в нём найдётся крючок для трогательного абзаца о том, как корабль «Сантинелло» сел на острые скалы прогресса, а их труд всей жизни и мечты о лучшем будущем были у них украдены. В те первые времена моей журнальной карьеры я был энтузиастом, как щенок, и в своём рвении встряхнуть читателя ради эмоций мог выдать редкую, но позорную смесь метафор. Это было давно, и теперь я куда взрослее — потому что, когда я пишу эти строки, уже год как пытаюсь выжить, шаг за шагом открывая для себя истинную природу мира и привыкая к ней.
Итак, в то первое исследование, когда я копался в кухонном хламе, что-то яркое отразило луч фонарика и зацепило взгляд. Я потянулся, чтобы снять с предмета обрывок пожелтевшей бумаги и рассмотреть его целиком, — и потревоженный тарантул вырвался из мусора и шмыгнул мне по руке. Я знал, что он не ядовит, что не кусается, что про таких говорят: они спокойные и даже ласковые, что это, можно сказать, мохандас-гандиды мира пауков. Но когда к твоему лицу несётся волосатый паук размером с футбольный мяч — или, по крайней мере, так кажется, — «бей или беги» включается на полную мощность. Я шарахнулся назад, сумел сбросить зверюгу с руки — и тут же потерял всякий интерес к тому, что там блеснуло в мусоре.
А теперь, необъяснимо, я снова был здесь и светил фонариком — не в поисках тарантула, перед которым я не испытывал нужды извиняться, а в поисках той вещи, от которой паук меня тогда отвадил. Я нашёл её:
