наверняка была воображаемой — пинбол тревоги, отскакивающий от стенок моей расстроенной головы. По крайней мере, такой была теория, которой я держался, пока на обеде не появились громилы.
| 2 |
Два повара на жарке — те самые, что однажды, возможно, станут столь же знамениты, как Энди Уорхол, — спасли меня от пары хорошо одетых мужчин с дурными намерениями.
Я обедал пять дней в неделю в заведении через улицу от редакции журнала, потому что я существо привычки: там было чисто, кормили вкусно и брали недорого. Всем этим владело семейство Бинов. Хейзел Бин была пятидесятилетней разведёнкой; её муж, адвокат, сбежал с клиенткой, для которой он отсудил десять миллионов долларов по делу о гибели её мужа — Дарнелла Айкенса. Присяжные единогласно признали, что полицейский применил чрезмерную силу, когда шесть раз выстрелил в Дарнелла после того, как тот набросился на него с пневматическим монтажным пистолетом и четырежды прошил его гвоздями. Хейзел всё ещё соглашалась обслуживать адвокатов, но ни одного из них не встречала улыбкой. Её дети — Фил и Джилл, двадцатишестилетние разнояйцевые близнецы, — были превосходными поварами на жарке, работали на жаровне и гриле со стилем, хотя это и не было их судьбой. Они были рождены художниками. Фил красил торчащие ёжиком волосы в фиолетовый и сбривал брови, а Джилл красила свои — в зелёный и всегда носила чёрную пижаму с красными туфлями. Пока им не удавалось продать сколько-нибудь значимое число картин, потому что, как они объясняли, художественный истеблишмент ценит коммерческую привлекательность образа художника не меньше — а то и больше, — чем его или её полотна, а значит, большой прорыв зависит от того, найдёшь ли ты правильный лук. В последнее время Фил и Джилл всерьёз подумывали сбрить волосы наголо и выкрасить себя целиком в синий — с головы до ног.
Обычно я переходил улицу и заходил в закусочную Бинов ближе к концу обеденного наплыва — чтобы сесть у стойки и не оказаться втиснутым в разговор с другим посетителем, которому вдруг приспичит обсуждать что-нибудь столь же нелепое, как политика, или столь же злое, как… ну да, политика. Мне куда интереснее было слушать про искусство и арт-мир — а Фил и Джилл знали о нём невероятно много и рассказывали увлекательно. В ту пятницу кабинки ещё были заняты теми, кто стоял ступенькой выше и мог задержаться за обедом, не получив по пальцам линейкой от начальства, зато у стойки большинство табуретов пустовало.
После того как Джилл поведала увлекательную историю о странных сюрреалистических образах, которые, по её словам, подсознательно вплетены в картины Эндрю Уайета, Фил подал мне бургер «три сыра» с салатом, помидором и майонезом. Картошка фри была особо хрустящей — как я люблю. Я запивал второй укус вишнёвой Coke, когда на табуреты по обе стороны от моего, словно по призыву колдуна, опустились двое мужчин. От обоих у меня мгновенно пошёл дурной сигнал, и хотя я всё-таки откусил в третий раз, проглотить оказалось нелегко.
Новенькие были в чёрных костюмах, белых рубашках и чёрных галстуках. На носу у них сидели солнечные очки — которые они синхронно сняли, сложили и с впечатляющей слаженностью убрали в нагрудные карманы.
Я посмотрел налево — и тип там улыбнулся мне. Красавчик, как любой мужской манекен, с карими глазами, почти золотыми, кошачьими. В его улыбке было что-то такое, что говорило: она даётся ему слишком легко; он улыбается даже ночью во сне; это вовсе не значит, что ты ему нравишься или что он в хорошем настроении — да и вообще, не факт, что он понимает, что улыбка должна что-то означать.
Справа сидел громила с жёстким, плоским лицом — таким, словно он не раз разгонялся и на полной скорости влетал в стену просто ради удовольствия. Он тоже улыбнулся, но в его случае было видно: такая мимика требует сосредоточенности.
— Жарковато сегодня, — сказал тот, у кого глаза отливали золотом.
— Ну так май же, Финикс, — ответил я.
— В Финиксе всю жизнь прожил, да?
— В основном, да.
— Финикс тебе больше нравится, чем то место, откуда ты родом? — спросил жёсткий тип справа.
— Да, в целом нравится. Я ничего не помню о том месте, откуда я родом.
Глядя мимо меня на Левшу, Правша сказал:
— У этого молодого человека амнезия.
Левша сменил лёгкую улыбку на выражение наигранной печали.
— Сочувствую. Тяжело, наверное, когда памяти нет.
— У меня нет амнезии, — заверил я их. — Я из Пептоу, штат Аризона, но после рождения пробыл там всего несколько дней.
Я переводил взгляд с одного на другого, пока они синхронно и торжественно кивали.
Появилась Хейзел Бин, шлёпнула на стойку меню и спросила:
— Вам что-нибудь принести попить?
— Дайте нам тут минутку, ладно? — сказал красавчик.
Хейзел прищурилась, глянула на него, потом на его напарника и спросила:
— Вы адвокаты?
— Нет, но некоторых арестовывали.
Это почему-то не порадовало Хейзел так, как должно бы. Она повернулась ко мне:
— Милый, ты в порядке?
Я глубоко вдохнул воздух закусочной — жареный лук и шкворчащую на жаровне говядину.
— Пока не знаю.
— Парень-то он хороший, — сообщила Хейзел моим соседям по обеду.
— Если вы так говорите, — сказал Левша.
Правша добавил:
— Мы желаем ему только добра.
Официантка Пинки Кранкауэр наклонилась мимо Правши и сказала Филу, что ей нужно два разливных пива для четвёртой кабинки. Бросив на меня тревожный взгляд, Фил пошёл набирать пиво, оставив жаровню на сестру.
Когда Хейзел, нехотя отступив, ушла, мужчина с золотистыми глазами спросил:
— Значит, ты не помнишь, что случилось в Пептоу?
— Меня отправили в католический приют здесь, когда мне было три дня. Да и вообще — что может случиться в городке из девятисот шести человек?
— С тех пор они подросли, — сказал Левша. — Теперь их девятьсот двенадцать.
— Хоть он и стал мегаполисом, — сказал Правша, — брошенный посреди шоссе младенец был бы большим событием даже в новом, улучшенном Пептоу.
— Ну да, наверное. Слушайте, а вы из какого ведомства? Я имею право знать, с кем разговариваю.
Красавчик слева достал удостоверение в кожаном футляре. Он оказался из Агентства внутренней безопасности. Я слышал о нём, но не понимал, чем оно отличается от ФБР, АНБ, DSA, ATF, Министерства внутренней безопасности или любого другого
