по-прежнему сдерживали новые залпы еды.
С неохотой я бросил огнетушитель. Безоружный, я вкарабкался на пассажирское сиденье, захлопнул дверь и сполз пониже, пока Хуан заводил двигатель. Воздух был острым, с едва уловимым, но всё ещё стойким запахом растворителей, которыми обрабатывали вешалки с одеждой в кузове, и я так сильно чихнул, что хрящик между ноздрями ещё несколько секунд после этого вибрировал.
— Гезундхайт, — сказал Хуан.
— Спасибо.
— De nada.
У западного конца переулка Хуан глянул в боковое зеркало, чтобы оценить картину позади нас.
— Парень в пене только что грохнулся в кучку мусорных баков. — Он свернул направо на улицу. — Можешь уже выпрямиться.
— Думаю, нет. За мной охотится ISA. У них глаза повсюду.
— Тайная полиция?
— Полутайная, — сказал я. — Все знают, что они существуют, но никто не знает, чем они занимаются.
— И за что они за тобой, Куинн?
— Понятия не имею. Они сказали, что я уникальный.
Хуан презрительно фыркнул. Я никогда не встречал другого человека с таким разнообразием фырканий — и каждое читается безошибочно.
— Все уникальные, амиго. Если уникальность — преступление, им пришлось бы арестовать нас всех.
— Может, когда-нибудь так и будет. Сейчас — я.
— Хочешь, я перекину тебя через границу?
— В Мексику? Нет-нет-нет. Тебе же одежду развозить.
— Ну, приеду на день позже. Мистер Дай поймёт. Он хороший человек.
Джи Минь Дай подростком бежал из Вьетнама в семидесятые и, когда ему едва исполнилось двадцать, основал то, что со временем стало весьма успешной службой химчистки.
— Я знаю в Мексике хороших людей — приютят.
— Это мило, Хуан. Но я буду вечно благодарен, если ты просто подбросишь меня к паркингу, где я припрятал машину.
Я назвал адрес, и он сказал:
— Твоя дрянная Toyota, может, и до Скоттсдейла не доползёт.
— Я купил новые шины и этот отличный освежитель воздуха — повесил на зеркало.
— Ненавижу этот хвойный запах. Всегда напоминает таблетки для писсуаров.
— Форма-то у него ёлочка, — сказал я, — а пахнет апельсинами.
— Почему тогда не сделать его в форме апельсина? — Его фырканье передавало раздражение из-за того, что американское производство вывели наружу, и он сам же ответил на свой вопрос:
— Сделано в Китае — вот почему. Ну, знаешь, одна хорошая вещь в твоей дрянной Toyota: она такая старая, что там нет GPS. По спутнику тебя не отследишь.
Он затормозил на перекрёстке и посмотрел вниз на меня — я всё ещё прятался ниже уровня окна. Выражение его лица было добрым и, как мне показалось, продиктованным скорее сочувствием, чем жалостью.
— Какой у тебя план, Куинн?
— План? Ну… просто оставаться на свободе достаточно долго, чтобы понять, почему они за мной. Это же должна быть какая-то ошибка, косяк. Мне просто надо всё прояснить.
— Я сказал, что ем неприятности на завтрак, — и это правда. Моя сестра Мария… она вышла из тюрьмы, теперь живёт у меня, пока не встанет на ноги. Женщина замечательная, но готовить не умеет ни черта. И обязательно отправляет меня на работу с сытным завтраком, так что весь день у меня кишечник устраивает бунт.
Он помолчал. И когда смотрел на меня сверху вниз, клянусь, я увидел тот миг, когда его сочувствие превратилось в жалость.
— Мария, ещё до того как она сделала то, что сделала, тоже не имела плана.
Свет сменился, и мы прошли перекрёсток.
— А что она сделала? — спросил я.
— Чтобы попасть в тюрьму? Высмеяла конгрессвумен: выложила несколько смешных мемов про неё. Сказали, что это угрозы.
— Это были угрозы?
— Да — если ты считаешь угрозой то, что кого-то изобразили пьяным бурундуком. Мария сделала это, но плана на то, что будет потом, у неё не было. Дали год, отсидела девять месяцев.
— Кто бы подумал, что на такое нужен план?
— Всё изменилось, Куинн. Прежде чем я сделаю или скажу хоть что-нибудь, у меня есть план — иногда два или три плана.
— Откуда мне было знать, что ISA решит, будто я уникальный? У кого вообще есть план на случай, если тебя обвинят в уникальности?
— Я только говорю: лучше бы тебе обзавестись планом. Нельзя просто бежать вечно.
Минуты две мы молчали. Его молчание было молчанием жалости, а моё — молчанием страха и растерянности. Меня так угнетала неспособность даже представить, с чего начать составлять план, что я попытался сбросить напряжение, сменив тему. Приподнявшись на сиденье, я сказал:
— Мне всегда было интересно, почему это называется Dirty Harry Clean Now.
Хуан фыркнул — с оттенком доброй насмешки по поводу своего работодателя.
— Первые два года, как Джи Минь Дай оказался в Штатах, он работал на трёх работах и жил очень скромно, копил, чтобы открыть химчистку. Когда он наконец выкроил время на кино, это был фильм Иствуда — «Грязный Гарри». Ему понравилось. Он посмотрел его восемь раз. Гарри в кино носил крутые костюмы и, несмотря на всю беготню и перестрелки, всегда выглядел чистым и отутюженным. Джи задумался, где Гарри сдаёт вещи в химчистку, и решил, что все остальные тоже должны об этом гадать. Сначала он хотел назвать свою лавку Gi Minh Dai Dry or Wet, но выбрал другое имя, чтобы миллионы людей, которые размышляют, кто же химчистит одежду Гарри, пришли в Dirty Harry Clean Now. Тогда он хуже знал английский, чем теперь, и думал, что смысл будет всем очевиден. Смешно то, что сработало. У него три точки, и он делает химчистку и стирку больше всех в Аризоне. Понимаешь, почему сработало?
— У Джи Минь Дая был план, — сказал я.
— Именно. — Хуан притормозил у обочины и остановился перед шестиэтажным паркингом, где я оставил машину. — Обзаведись планом, амиго.
— Обзаведусь, — пообещал я. — Как-нибудь, так или иначе — будет у меня план. Спасибо, что подвёз. Теперь я понимаю: это был большой риск — помогать и содействовать беглецу.
Хуан улыбнулся. У него была тёплая улыбка. Будь она ещё хоть немного теплее, на ней можно было бы поджаривать хлеб.
— De nada. В любом случае у меня был план: если бы нас остановили какие-нибудь типы из ISA, я бы достал пистолет из-под сиденья, пристрелил бы тебя, а потом заявил бы, что это ты меня похитил, а я вырвал
