силового ведомства. В наши дни федеральный уровень в Америке контролирует куда больше, чем всего десять лет назад.
Убрав удостоверение, Левша заговорил тихо — словно вся закусочная пытается подслушать, а может, так оно и было.
— Понимаешь, мы могли бы подождать тебя у тебя дома, когда ты вернёшься, — но мы не знали, какие сюрпризы ты держишь в рукаве.
— Сюрпризы? — озадаченно переспросил я.
Правша прошептал:
— Если здесь попробуешь что-нибудь выкинуть…
— Выкинуть? — сказал я.
— Выкинешь что-нибудь уникальное при всех этих свидетелях — будет громкая история. Мы не думаем, что тебе нужна громкая история.
— Уникальное? — сказал я, уже сведённый к односложным ответам.
С полминуты они ничего не говорили — только смотрели на меня так, что поначалу я решил: это должно меня запугать. Но, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, я понял, что их нацепленная жёсткость — не только профессиональная привычка, а ещё и маска, за которой они прячут страх. Они боялись меня.
За девятнадцать лет моей жизни в мире ещё ни разу никто меня не боялся. Да меня, ради всего святого, колотили взбешённые неудачники, проигравшие орфографический конкурс.
Громила с приплюснутым лицом тяжело сглотнул — словно на миг у него что-то застряло в горле.
— Первый, кого мы знали… такой, как ты. Парень по имени Олли. Мы попытались посадить его и спокойно поговорить — в приятном, уединённом месте.
Тот, что слева и уже сунувший руку под пиджак, пробормотал:
— Двое наших — в кабинке за нами. Пистолеты у них уже в руках, держат под столом.
Правша сказал:
— С Олли мы тихо объяснили наши намерения, разложили по полочкам, почему ему выгоднее сотрудничать…
— …а дальше всё покатилось под откос, — сказал Левша.
Правша продолжил:
— Он сделал нашим ребятам кое-какое очень мерзкое дерьмо.
Их переброска репликами звучала так отрепетированно, словно номер Эбботта и Костелло — только совсем не смешной.
— Я не злой, — жалко сказал я.
— Что мы хотим, — произнёс громила, — так это чтобы ты дал нам надеть на тебя наручники: руки за спину — и чтобы мы вывели тебя к нашему фургону. Нам просто надо поговорить. Надо понять. Мы не хотим причинять тебе боль.
— Но причиним, — сказал Левша, — если ты начнёшь вытворять что-нибудь уникальное. Так что не хитри.
Правша утвердительно хмыкнул. Он говорил так тихо, что я едва расслышал его шёпот.
— Мы прострелим тебе голову. Все четверо. В прошлый раз это хорошо сработало.
Модель GQ с золотистыми глазами прошипел:
— Да-да, прекрасно. Очень хорошо.
Как вы понимаете, к этому моменту я был так напуган, что начал беспокоиться о прочности собственного мочевого пузыря.
— Послушайте, ребята, вы совершаете большую ошибку. Кем бы вы ни считали меня — я не тот.
Наблюдая нашу маленькую драму у стойки, никто не мог наверняка понять, кто эти люди; вполне могли решить, что это мафиозные громилы, которым я задолжал. Позже я узнал, что ISA ненавидят очень многие, так что, возможно, не имело бы значения, услышь кто-нибудь, как Левша называет своё ведомство.
Моё внимание так приковали Траляля и Труляля, что сама закусочная словно растворилась в тумане. Полагаю, они были так же сосредоточены на мне, что не заметили: персонал услышал достаточно, чтобы встревожиться. Команда Хейзел Бин — такие патриоты общепита, которые встанут за своего, — без слов и слаженно организовала спасение на моей стороне.
Достав из фритюрницы корзину хрустящей картошки, Джилл развернулась и швырнула раскалённое содержимое Правше в лицо.
Набрав из крана две кружки разливного пива по шестнадцать унций — якобы чтобы поставить их на стойку для официантки, которая просила, — Фил вместо этого плеснул сначала из одной кружки, потом из другой в золотистые глаза мужчины слева — ровно в тот момент, когда тип справа получил порцию картошки фри, которую не заказывал. Позади меня я услышал, как Пинки Кранкауэр сказала:
— Даже не думайте, — и вывалила поднос, доверху нагруженный грязной посудой, на колени агентам в кабинке.
Если бы неделю назад мы играли в «Что бы ты сделал?» и вы описали мне сценарий в закусочной Бинов, я бы сказал, что, скорее всего, крутанусь на табурете, поскользнусь и навернусь по дороге к входной двери — и меня схватят взбешённые агенты ISA. Но вместо этого я сам себя удивил: смахнул свой обед в сторону и перебрался через стойку, используя её как укрытие. Держась низко и шмыгая вдоль стойки, я проскочил мимо Джилл к кухне; она тем временем подсунула лопатку под недожаренную котлету, сняла её с жаровни — и запустила ею в лицо типу, который как раз вытирал из глаз картошку фри.
На кухне стояли холодильники, духовки и разделочные столы, а ещё там были Пепе Чавес и Тау Хуа.
— Куинн, дружище, — сказал он.
— Что случилось? — сказала она.
— Надо бежать, — сказал я и рванул мимо них.
У задней двери я сорвал с крепления огнетушитель и распахнул дверь, ожидая очереди из автомата.
Парень в переулке был в джинсах и гавайской рубашке, но крупный и настороженный.
— Эй, бой-о, — сказал он.
Нормальный человек не обращается к незнакомцу «бой-о», так что я решил: это ISA, — и без пощады залил его огнетушителем. Пока он шатался, как Фрости-снеговик, тающий под финиксским солнцем, я побежал на запад, таща огнетушитель с собой — на случай, если мне встретится ещё один перегревшийся федеральный служащий.
| 3 |
На северной стороне переулка, позади Dirty Harry Clean Now, фургон химчистки загружали освежённой одеждой — развозить по домам клиентам. Водитель — Хуан Сантос, который часто обедал в закусочной Бинов, — с грохотом захлопнул задние двери и увидел, как я бегу. С проницательностью первоклассного доставщика он мгновенно понял, что я удираю от опасности, и замахал мне, подзывая к пассажирской двери.
— Залезай, уносим ноги.
— Он — закон. У тебя будут неприятности.
— Я ем неприятности на завтрак, — сказал Хуан. — Всё равно он нас не увидит.
Я оглянулся и обнаружил, что бой-о в гавайской рубашке ковыляет прочь от меня — дезориентированный, временно ослепший, весь в сгустках пены: она стекала с него, как будто это адская гончая с бешенством. Ни один из остальных агентов ISA ещё не выбрался из закусочной — возможно, их там
