Майкл богатый?
— Он лучше, чем богатый. Он чудо. Поставь сумку перед своим сиденьем, ноги на неё. Надо держать её так, чтобы можно было быстро схватить.
Уже в Explorer, пока Нина с пульта поднимает гаражную дверь, мальчик говорит:
— Мы в доме свет оставили. Я сбегаю.
Хотя Нина обычно бережлива до копейки, сейчас она отвечает:
— Сиди. Мы отсюда уезжаем. Пусть свет горит — так даже лучше, если дружки Алима проедут мимо.
Она выезжает из гаража, опускает дверь и сворачивает налево на улицу. В каком-то улично-бандитском настроении ветер громко бахвалится, швыряет дождь в лобовое стекло, катит по улице пустой мусорный бак. Грязная вода несётся по канавам и взлетает из-под колёс, когда Explorer пересекает затопленный перекрёсток.
— Он белый, — говорит Джон.
— Кто?
— Этот Майкл.
— У тебя что, проблема с белыми?
— Нет.
— И не должно быть. Мы по цвету кожи людей не делим.
— Я знаю, что не делим.
— Вот и знай.
— Я просто понять пытаюсь.
— Ну, скажи.
— Ну, ты понимаешь.
— Да, милый, понимаю.
— Мне обязательно это говорить?
— Скажи вслух, чтобы самому это признать.
— У вас с ним…?
— Нет. Он симпатичный. Умный. Может, что-то и могло бы быть — у меня с ним, — если бы у меня было время как следует его узнать. Но сейчас не об этом.
— Я просто пытаюсь понять.
— Я тоже. Всё это безумно, но это правда. Пока он сам тебе не объяснит, просто думай о нём как… ну, не знаю… как о Моисее, наверное.
— Моузес Гомперс через дорогу?
— Нет. Не Моузес-торчок. Моисей. Как будто Майкл увидел куст, который горит и не сгорает. Как будто он спустился с горы с силой внутри и знает, как исправить неправильный мир.
— Ты меня как-то пугаешь, — говорит Джон.
— Я и сама, если честно, немного напугана.
— Ты же не боишься. Раньше не боялась.
— Не так, чтобы ты это видел.
Держа курс на юг, к автостраде, она сворачивает направо. Белый внедорожник появился у неё за спиной через несколько секунд после того, как она выехала из гаража. Он по-прежнему висит на хвосте. Может, это проблема. А может, и нет.
— Милый, достань мой телефон из сумки и включи. И будь готов позвонить, когда я скажу.
— Кому звонить будем?
— Майклу. Это наш самый близкий вариант «Охотников за привидениями».
Для протокола
Теперь, когда я вижу смутные очертания будущего — а это больше, чем удаётся увидеть большинству людей за всю жизнь, — и теперь, когда я знаю человека, который намерен выследить меня и убить, я пришёл к выводу, что должен в свободные минуты записывать самое существенное и архивировать это в облаке — в таком месте, которое смогут найти только другие, подобные мне, если они вообще когда-нибудь появятся. Возможно, они сумеют чему-то научиться на моих ошибках, если меня всё-таки убьют.
Абсолютное знание — это абсолютная власть. После заражения, видимой смерти и воскресения всё, что может быть познано, теперь доступно мне почти без усилий. Данные текут в меня мегабайтами в минуту, усваиваются, понимаются. Говорят, абсолютная власть развращает абсолютно. Я не считаю себя неподверженным порче, но думаю, что в некоторой степени привит от жажды власти и склонности злоупотреблять ею — привит тем узким, вечно осыпающимся путём, по которому мне пришлось идти над обрывом детства; но это история для другой записи. Я не стремлюсь к власти; это события наделили меня ею. Я верю, что тем, как намерен распорядиться этой властью, я помогу создать лучший мир; однако я понимаю, что и я, как любой человек, способен заблудиться в собственных иллюзиях и во имя справедливости, равенства или множества иных благородных целей превратиться в чудовище, которое поведёт толпы в трясину страданий. Я могу лишь надеяться, что само осознание этого риска поможет мне его избежать.
Щедро профинансируйте сотню психологов, чтобы они изучили агента Дуранда Калафаса, — и они выдадут сотню погонных футов отчётов, где объяснят его как продукт недостатков и пороков его родителей, или как невинную душу, которую толкнули к преступлению и насилию несправедливостями порочного общества, или как порождение исторических сил — столь же расплывчато определяемых, сколь и невозможных для исправления задним числом. Агентство внутренней безопасности, архивы которого я изучил, отвергло бы все эти сотни отчётов как вздор и отправило бы в шредер. Они определили его как «управляемого социопата», что считают даром Природы. Лучшая наука, какая у нас есть, говорит, что социопаты распределены примерно поровну среди всех рас, всех этнических групп и всех экономических классов и, возможно, составляют до 10 процентов населения. Поскольку они умеют сходить за нормальных, агентство считает их бесценным ресурсом и довольно тем, что у них есть Калафас: его «полное отсутствие совести и удовольствие от применения крайнего насилия» делают его ценным активом. Те, кто руководит АВБ, — жёсткие мужчины и жёсткие женщины. Честолюбивые и преданные своей идеологии, они верят, что цель оправдывает средства, что злые поступки, санкционированные ради их повестки, не просто допустимы, но и мужественны. Их совершенно секретные дела рисуют мир как тёмную страну чудес — мир самодовольного обмана, жестокости, насилия и зверств, совершаемых так же буднично, как Онан сеял семя на землю Иудеи.
Доктор Гиффорд Калафас, старший брат Дуранда, был выдающимся и весьма уважаемым вирусологом, чьи исследования частично финансировались Национальными институтами здравоохранения, NIH. Судя по всем данным, я считаю, что он был хорошим и честным человеком. Он получил доказательства того, что один высокопоставленный чиновник NIH на протяжении многих лет брал десятки миллионов откатов с многочисленных учёных, получавших гранты этого института. Он передал эту информацию в ФБР, откуда она утекла к сенатору — шурину того чиновника NIH, который делил с ним откаты. Сенатор был ярым покровителем Агентства внутренней безопасности и обеспечивал ему всё более щедрое финансирование. Когда Дуранду Калафасу сообщили, что Гиффорд — предатель и угроза национальной безопасности, ему предъявили лишь самые поверхностные — да ещё и сфабрикованные — доказательства, но убийце большего и не требовалось.
Если я снова окажусь мёртв — и на этот раз окончательно, — и если к тому моменту каким-то образом появится другой, подобный мне, чтобы пойти по моим следам, то этим другим окажешься ты, читающий эти строки. Возможно, ты, как и я, уже понимаешь, что зло
