одноразовый телефон и уставившись в экран iPhone, Алим говорит:
— Надо было сразу понять, во что я с ней влезаю. Эта сука всегда была проблемной.
Куба кивает, втягивает воздух сквозь зубы.
— Они все такие, рано или поздно. Хоть эта — горячая.
— Раньше ещё горячее была. На это и ловят.
— Когда тёлка горячая, — говорит Куба, — это как нахлыст. Она — крючок, спрятанный в красивых перьях, а мы — рыба, у которой шансов нет.
— Вот это ты сейчас мудро сказал, — отвечает Алим. — Нахлыст. У нас шансов не больше, чем у торчка, который хочет завязать, а сам снова набивает свой набор китайским белым. Я давно на игле.
Куба, как не в первый раз, понимает не то.
— На игле? Да ну. Не видел я, чтоб ты дорожку нюхал или хотя бы затягивался.
— На бабах я на игле, — уточняет Алим. — Меня зовут Алим, и я бабоголик.
— Мужик рядом с этим всё здравое теряет, — соглашается Куба.
Алим вздыхает.
— Всё здравое. Нету у тебя этого — не спишь, не ешь, делами с ясной башкой заниматься не можешь. Ну, ты её имеешь, она в жизни так не кайфовала, зовёт тебя малышом, зовёт Суперменом. А через тринадцать лет уже тебя не уважает, сбегает с твоим ребёнком, сносит твою жизнь с рельс, выставляет тебя лохом.
Тема Кубу задевает.
— Это трагедия, вот что это.
— Это больше, чем трагедия.
— Трагедия и преступление.
— И то и другое, — говорит Алим. — Но хуже всего — это аффронт.
— Какой «фронт»?
— Оскорбление. Плевок мне в рожу.
— Баба только рот открыла на мужика — её уже надо учить жалеть. Плюнула тебе в рожу — значит, будут последствия.
— Больно думать, как она, наверное, ломает пацану дух.
— Если по её выйдет, — говорит Куба, — он у тебя балет танцевать будет и краситься.
— Этого не будет никогда.
— Ты у неё его заберёшь — она ведь не остановится. Не она.
Алим молчит, глядя на мигающий значок, пока Куба ведёт машину сквозь хлещущий дождь. Через минуту-другую он говорит:
— Ладно, слушай сюда. Наши её блокируют, у суки вариантов не остаётся. Хаким и Карлайл забирают пацана ко мне, успокаивают. Остальные четверо возвращаются к своим делам. А мы с тобой проследим, чтобы Нина больше уже никогда и никому свой крючок не вонзила.
— А что Антуан скажет?
— Антуан больше не в теме. Мы ему не говорим. Пацана я спрячу. Послезавтра уже не будет важно, чего хочет Антуан. Он больше никому, нигде и ни в чём приказывать не будет.
План Кубе так нравится, что он кивает, как собачка на торпеде. Когда перестаёт кивать, спрашивает:
— А с Ниной ты как это видишь?
— А ты как видишь? — спрашивает Алим.
— Я не про оскорбление.
— Ты мне брат, Куба. Говори как есть.
— Ну, она ж была твоей бабой.
— Теперь она для меня никто. Только геморрой.
— Думаю, будет упущенная возможность, если сразу — быстрый выстрел из тридцать восьмого в голову.
— Какая ещё возможность?
— Не будь она когда-то твоей, я бы давно на неё полез.
— Хочешь кусок оторвать, пока мы её не хлопнули?
— Было бы что в старости вспомнить.
Алим знает, что Куба любит тяжёлый экшен. Если какая-нибудь свежая девчонка, которую пустили в оборот, слишком серьёзно выходит из-под контроля и вернуть её в товарный вид уже нельзя, Куба отводит целый день на то, чтобы так её доломать, что на неё потом никто смотреть не хочет — не то что трогать. На таких сеансах Алим не присутствовал ни разу, но последствия видел. Его это интригует. Нина так ударила по его репутации и так высокомерно держалась со своими церковными замашками, что заслужила всё, что с ней будет.
— Я и сам не прочь припрятать себе такое воспоминание, — говорит Алим.
У Кубы такая милая улыбка, что мало кто смог бы представить, что за ней скрывается.
— Давай снова её нагоним, — говорит Алим.
Куба жмёт на газ — в ветер, в дождь, в ночь и в обещание такой страсти, для которой не существует открытки ко Дню святого Валентина.
В сумеречном царстве
За угловым столиком с панорамным видом на элегантный зал Дуранд Калафас заказывает бутылку вина за четыреста долларов — выпьет он её до конца или нет, ещё неизвестно. Он никуда не торопится. Позже возьмёт филе-миньон, которое в меню значится по семьдесят шесть долларов, гарниры оплачиваются отдельно, а через месяц, вероятно, будет стоить уже восемьдесят два. По работе ему положен такой щедрый представительский счёт, что ни одну его покупку ещё ни разу не поставили под вопрос, а у кредитной карты, выданной агентством, насколько ему известно, вообще нет лимита. Такова новая смелая эпоха Современной монетарной теории, согласно которой у излишеств нет последствий, потому что государство может обложить экономику налогами до процветания, а казна бездонна, или что-то в этом роде.
Ресторан — за углом от улицы всех улиц, в квартале, где десятилетиями покупали безумно дорогие вещи миллионеры и миллиардеры и где они будут покупать их и дальше, пока существуют тщеславие и общественный порядок. Первое никогда не иссякнет, а вот второе уже не так очевидно в стране, где многие на верхних этажах власти, похоже, жаждут анархии в духе заклятого врага Бэтмена, Джокера, — анархии и того грубого авторитаризма, который придёт за ней. Калафас всем сердцем одобряет этот управляемый спуск от демократии к анархии, а от неё — к мягкой тирании.
Скатерти здесь из тонкого хлопка, обработанного и сшитого так тщательно, что они ложатся тяжёлым шёлком, мягкими складками, напоминающими ему толстый слой сухого, пудрового снега, осевшего в полном безветрии. Свет мягкий, тени вылеплены и расставлены с расчётом, пламя свечей мерцает в полированном стекле, на стальных приборах, на архитектурных элементах с бело-золотой отделкой и в украшениях ослепительных женщин, уверенных, что показная роскошь — это добродетель.
Калафас смакует первый бокал вина и изучает закуски в меню, когда к столу без приглашения подходит Джулиан Грантворт и садится напротив. Джулиан — заместитель директора АВБ, сейчас на этом побережье из-за катастрофы в проекте «Исследования по совершенствованию внешности». Мужчина слегка за сорок, высокий, сухощавый, как борзая,
