с голубыми глазами, носом из светской хроники и в остальном — с заострёнными чертами человека, много лет страдающего хроническим запором; счастливый сын филадельфийского Мэйн-Лайна, продукт дорогих подготовительных школ и Принстона. Если он не летает дважды в год в Лондон и не проводит два дня с командой портных на Сэвил-Роу, то эти портные приезжают к нему сами — каждую весну и осень.
Хотя Джулиан — начальник Калафаса, держится он всегда почтительно, потому что боится своего подчинённого.
— Прости, что прерываю твой ужин, Дуранд, но, боюсь, в этом деле возникла заминка.
— Заминка, — произносит Калафас, стараясь вложить в это слово едва заметное веселье и ещё более тонкое презрение, чтобы Грантворт не чувствовал почвы под ногами.
Власть Калафаса — целого отдела в одном лице внутри АВБ — основана на его готовности выполнять самую грязную из грязных работ, даже не пытаясь обезопасить себя от юридических последствий собственных действий. Он знает, что за его телефоном и интернетом следят, что оценивают всё, что он делает, пытаясь понять, не припрятывает ли он доказательства, способные их скомпрометировать, — а он не припрятывает. Никто другой в АВБ не стал бы так беспечно рисковать свободой и привилегиями. Некоторые зовут его — как Джулиан Грантворт, только не в лицо, — monstre sans souci, чудовищем без забот. Калафас не просто бесценен для агентства — он ещё и приобрёл статус основополагающего мифа, словно именно он стоял у истоков АВБ и навсегда останется душой этой смертоносной машины. Люди помельче смотрят на него почти с суеверным трепетом — и это тоже своего рода страховка от тех, кто мог бы попытаться его потеснить.
— Так в чём заминка?
Пока что ближайшие столики пустуют. Грантворт отмахивается от подошедшего официанта и говорит тихо:
— Сегодня в три тридцать утра был один инцидент.
Он смотрит на часы на запястье — вероятно, только затем, чтобы Калафас заметил: старинный Rolex Daytona, тысяч на двести.
— Четырнадцать с половиной часов назад. Всего в паре кварталов отсюда.
— Какой инцидент?
— Одного нашего друга вне агентства — человека, который верит в Новую истину и чьи связи представляют для нас огромную ценность, — ограбили на полмиллиона наличными.
— Что, он вместо бумажника тачку с собой возит?
— Он адвокат, но не только.
— Кокаин или фентанил?
— Скажем так: он представляет разные центральноамериканские и китайские интересы.
— Ну, скажем так.
— Он сидит в своём офисе с двумя партнёрами…
— В три тридцать ночи.
— Он из тех, кто всегда работает сверх меры. Здание — крепость: электронные замки, скрытые двери со стальным сердечником, дорогущая система безопасности, тайная квартира. А вор проходит через всё это, как по бальному залу.
— Один?
— И он даже не вооружён.
— Их трое, он один — и он всё ещё жив?
— Лучше ты услышишь остальное от нашего друга. Картера Вудбайна.
Грантворт подвигает по столу визитку адвоката.
— Вудбайн в бешенстве и хочет использовать наши отношения, чтобы мы нашли этого вора.
— Как будто мы его личная полиция?
— Я же сказал: он для нас ценный актив.
— Твой актив, не мой. Я ему ничего не должен.
— Вудбайн и те, с кем он работает, обеспечивают нужные нам объёмы наркотиков через границу. Массовая зависимость — один из ключей к тем социальным изменениям, ради разжигания которых и создавалась АВБ. Хаос и насилие, которые рождает мощная наркосреда, выпавшие из жизни люди, сломанные психически и непригодные к работе, — всё это помогает мостить дорогу Новой истине.
Грантворт постукивает по визитке, которую Калафас так и не взял.
— Он сможет принять тебя у себя в офисе в девять вечера, если тебе подходит.
— Поставь на это кого-нибудь другого. То, за чем я сейчас охочусь, гораздо крупнее, чем этот Вудбайн когда-либо сможет стать.
Улыбка Грантворта тонка, как след ножа на бруске белого чеддера.
— Это связано с твоим заданием. Один из партнёров Вудбайна, который был там во время ограбления, — человек по имени Руди Сантана. Шесть лет назад он три дня просидел в зале суда — как зритель, оказывая моральную поддержку подсудимому, своему знакомому.
— Сейчас у всех есть знакомые. Скорее, он сидел и сверлил подсудимого взглядом, чтобы тот не сдал своих корешей.
Грантворт пожимает плечами.
— Как бы то ни было, Сантана говорит, что человек, забравший те полмиллиона, шесть лет назад был свидетелем по этому делу — специалистом по безопасности, который давал показания со стороны обвинения. Имени он не помнил. Мы подняли судебные материалы и выяснили, что это был Майкл Мейс. Ещё до того, как он продал свою компанию, до того, как Шелби Шрусберри нанял его в проект «Исследования по совершенствованию внешности».
Покатав вино во рту, Калафас говорит:
— У этого адвоката есть видео с камер, где Мейс?
— Нет. Он призрак — как и там, в лаборатории в долине. Но у Сантаны есть фотография со времён суда. Он её тебе распечатал. И у Вудбайна есть ещё кое-что, о чём он хочет поговорить с тобой, — что-то, чем он не горит желанием делиться со всеми подряд, даже со мной.
— Ты знаешь, что случилось в той лаборатории? Что случилось с Мейсом?
— У нас довольно неплохое представление.
Калафас считает, что «довольно неплохое представление» означает: высокообразованные болваны на верхнем уровне власти в лучшем случае поняли половину.
— Техноволшебники с восторгом предсказывали это лет тридцать, если не больше, — но не продумали до конца, на что это будет похоже, какая власть и какие способности с этим придут. А теперь, благодаря археям, это происходит.
Археи — микробная форма жизни, которую когда-то считали бактериями, — способны к горизонтальному переносу генов, перенося генетический материал от одной особи к другой, от одного вида к другому. В природе это случайный процесс, возможно, служащий эволюции, а возможно, и почти ни на что не влияющий. В проекте «Исследования по совершенствованию внешности» учёные проводили эксперименты, чтобы выяснить, можно ли приспособить археи для доставки сложных наномашин в человеческие клетки, в надежде объединить знания и навыки человеческого мозга с большей ёмкостью хранения данных, скоростью обработки и свободным обменом знаниями, свойственными компьютерам. Миллиардеры из технокульта считают, что это неизбежно и приведёт к появлению значительно улучшенной человеческой расы, в миллионы раз более разумной. Они называют эту революцию «Сингулярностью». У них хватает дерзости верить, что они
