— Поневоле задумаешься. Как можно с ней трахаться? Да она убить может своей грудью, если будет сверху. — Айзенменгер вынужден был признать, что картина оказалась достаточно захватывающей. — Трудно себе представить, что он видит в этом старом цеппелине, если не считать грудей размером с молочного поросенка, — продолжил Льюи. — Впрочем, он и сам не лучше. То есть я хочу сказать, что редко встретишь такого урода.
— «Цеппелине»?
Льюи окончательно расслабился.
— Это ее прозвище. Фон Цеппелин. — И он сделал руками жест, изображая огромную грудь.
— А-а, понятно. — Айзенменгер на мгновение задумался. — А как это стало известно? Их что, застукали?
— Да, пару раз видели, как они целовались. А однажды я застал их прямо здесь. В раздевалке. Они как раз выходили оттуда. Уховертка заявил, что там был паук, которого она просила поймать. Но, думаю, он там оказывал ей другие услуги.
Айзенменгер догадался, что Уховерткой Льюи называл Людвига.
— И их связь продолжается до сих пор?
Льюи пожал плечами:
— Насколько мне известно, да.
— И все об этом знают?
— Сотрудники отделения знают.
— А миссис Людвиг нет.
Льюи снова пожал плечами:
— Было бы неплохо, если бы она узнала. Он отвратительный тип. Двух слов со мной не скажет. Всегда брюзжит и наезжает на младший медицинский персонал. Так что я очень рад, что сегодня вы вместо него. Чем меньше его видишь, тем лучше.
Айзенменгер тоже не испытывал особой любви к Людвигу, но и соглашаться с Льюи считал не слишком правильным, поэтому просто сменил тему:
— А что насчет других? Что вы знаете о докторе Шахине? Вы с ним ладите?
Льюи допил чай, но не спешил возвращаться к работе. Айзенменгер понимал, что и он мог бы заняться более продуктивной деятельностью, но любопытство было одним из его пороков.
— Когда он только пришел, он был страшно высокомерным типом, — чистосердечно признался Льюи. — Но стоит сойтись с ним поближе, и он становится дружелюбным. — Льюи помолчал и добавил: — Для араба он вполне нормальный.
Айзенменгер пропустил мимо ушей эту расистскую выходку, хотя либеральная и свободолюбивая часть его души бунтовала.
— Мне это только кажется или у него действительно напряженные отношения с доктором Людвигом?
— Он чертов расист, — без тени иронии ответил Льюи. — Он считает, что Шахин годится лишь для того, чтобы работать погонщиком верблюдов.
Проигнорировав вспышку лицемерия, которой сопровождалось последнее высказывание, Айзенменгер попытался спокойно переварить эти сведения. Они полностью соответствовали тому, что он и сам уже успел заметить. Льюи, однако, не унимался.
— Я сам слышал, как он говорил здесь ординаторам самые мерзкие вещи о Шахе. — У Льюи, судя по всему, были прозвища для всех, и это заставило Айзенменгера задуматься, какую же кличку санитар даст ему. — Что он ни к черту не годится, что получил эту должность только благодаря своему положению и всякое такое.
— А какое у него положение?
На лице Льюи снова отразилось удовольствие от того, что он знает вещи, неведомые Айзенменгеру, и он склонился ближе.
— Это зависит от того, что вам больше нравится. — После чего он, как был вынужден признать Айзенменгер, выдержал мастерскую паузу. — Во-первых, я слышал, как Уховертка рассказывал Цеппелину, что его отец — судовладелец-миллионер. И судов у него больше, чем у всего Королевского флота. Как бы там ни было, папочка заплатил Пиринджеру за его исследовательскую работу, которая как-то связана с его заболеванием. Поэтому когда папенькин сынок явился и попросил Пиринджера об устройстве на работу, тот сказал: «Конечно. Никаких проблем». Хотите что-нибудь еще?
— А что, вы знаете и другие версии?
Льюи расширил глаза и выдохнул сквозь сжатые губы.
— Пожалуй. — Он понизил голос, чтобы его не могли уловить многочисленные прослушивающие устройства. — Милрой довольно недвусмысленно намекал на то, что у Шаха роман с профессором.
Айзенменгер не сразу понял, о чем идет речь.
— Они гомосексуалисты?
Льюи, подтверждая это, расплылся в широкой улыбке.
— И вам это рассказал Милрой?
— Со всеми подробностями. Он та еще язва. Терпеть их не может.
Айзенменгер встал и подошел к раковине, чтобы вымыть свою чашку.
— Ну, похоже, Уилсон ни к кому не испытывает симпатии, — заметил он.
Льюи протянул руку за очередным печеньем.
— Он считает всех своих коллег сборищем идиотов. Постоянно вспоминает прошлое и утверждает, что нынешнее поколение ни на что не годится.
— А как насчет Виктории Бенс-Джонс? — неожиданно спросил Айзенменгер. Он специально сформулировал его таким образом, чтобы Льюи, отвечая, имел свободу выбора.
Тот нахмурился.
— А вот с ней все было странно. Когда она только появилась, он не мог сказать о ней ничего дурного. А потом вдруг все изменилось. Он как-то зашел сюда, когда она подписывала документы о кремации, и, стоило ей его увидеть, она начала вести себя очень странно. Лицо у нее вытянулось, и на нем появилась какая-то усмешка. Однако она не сразу ушла.
— Почему?
— Не знаю.
— А что доктор Милрой? Как он отреагировал?
— Просто рассмеялся. А когда она ушла, сказал, что у нее критические дни.
— И как давно это было?
Льюи задумался.
— Наверное, пару месяцев назад.
Айзенменгер промолчал и вскоре отправился прочь, зажав под мышкой истории болезней и свои диктофонные записи. Поднимаясь по лестнице, он задумался о том, почему его так взволновал последний рассказ Льюи. Возможно, все дело было во времени. Виктория Бенс-Джонс заболела всего через три недели после этого инцидента с Милроем.
Конечно, ничего существенного, и все же что-то его тревожило, когда он сел за стол в своем кабинете и уставился на паутину в углу потолка.
Пиринджер возвращался с собрания Королевской коллегии патологоанатомов, когда в коридоре его остановил Уилсон Милрой. Поскольку на верхнем этаже отделения располагались лишь фотолаборатория, кабинет секретаря и роскошные покои Пиринджера, профессор был несколько удивлен, встретив там Милроя.
— Уилсон! Чем я могу вам помочь? — Пиринджер всегда пользовался задушевным тоном, обращаясь к Милрою.
— Не могли бы мы побеседовать?
И вместо того чтобы пройти мимо секретаря, они вошли в кабинет Пиринджера прямо из коридора.
Профессор сел за стол, Милрой устроился в маленьком кресле напротив, и Пиринджер повторил:
— Так чем я могу вам помочь, Уилсон?
Уилсон Милрой улыбнулся. Пиринджеру уже не впервой приходилось сталкиваться с подобной неприятной ситуацией, но, несмотря на это, ему так и не удалось выработать в себе эффективного противодействия. Он напрягся и сделал все возможное, чтобы не отвести взгляд.
— По-моему, мы должны поговорить.
— Конечно.
Милрой продолжал улыбаться.
— Об Амре. — Казалось, эта улыбка пристала к нему навсегда.
— А в чем дело? — учтиво осведомился Пиринджер.
— У него есть старший брат.
Пиринджер не сразу понял, о чем идет речь, однако это сообщение вызвало у него интерес.
— Правда?
Уилсон изменил позу, положил ногу на ногу, но улыбка так и не покинула его лица; Чеширский кот умер бы от зависти.
— Да. И он говорит, что его маленький братишка — гей.
Пиринджер опустил взгляд на свои сжатые под столом руки и поднял его на Милроя с некоторым запозданием.
— Ну и что?
Милрой устало опустил глаза.
— Вы хотите, чтобы я выразился более откровенно?
Пиринджеру вдруг показалось, что голова его сжалась и все мысли из нее вылетели, однако ему хватило ума ничем не выдать этого и воспользоваться стандартной уловкой, изобразив негодование.
— О чем вы говорите?!
Улыбка на устах Милроя оставалась непоколебленной.
— Я говорю об Амре Шахине и о том, как он получил свою должность, Адам. О том, как ему удалось отодвинуть меня в сторону.
Пиринджер поднял глаза к потолку и вступил в предложенное ему соревнование улыбками.
