казалось, начала пить, однако вместо глотка повернулась ко мне и обдала облаком капель прямо изо рта. От неожиданности я отпрянул.
– Настой жжёной чаги – тюнаць, – наконец подал голос мужчина. – Так надо. Обряд очищения.
Убрав каплю из уголка глаза, я подошёл обратно к костру. Прыснули и в лицо хозяину. Затем кочевница нагребла в металлическое блюдце углей из костра и забросила сверху комки чего-то коричневатого. Вверх потянулся едкий дымок, похожий на жжёную шерсть. Потом отправилось ещё что-то скукоженное. Дым от второго ингредиента, смешавшись с первым, придал ему крепкий запах.
Оленевод поднёс лицо к дыму и умылся им. Затем с блюдцем подошли ко мне.
– Что это? – с сомнением спросил я.
– Торабт для очищения, – сказала женщина. – Главное глаза. Кыф-кыф-кыф. Всё очистится.
Она окурила меня с ног и поднесла тлеющие угли к подбородку. Я послушно направил дым ладонями себе в лицо. На мгновение перехватило дух, а затем стало легче вдыхать.
– Теперь можно и поговорить, – сказал хозяин. – Тебе нужно встретиться с тадебе.
– С каким ещё тадебе? – не понял я.
– С самбдорта, – ответил мужчина.
Он поманил меня за собой мимо чумов к балку.
– Самбдорта – это которые проводники между умершими и живыми? – спросил я, силясь вспомнить слова Ани о её работе. – Сопровождающие души в загробный мир?
– Тадебе Нижнего мира, – подтвердил кочевник.
– Но я же ещё жив, – удивился я необходимости общения именно с таким шаманом.
– Уверенность страшнее знаний, – сказал собеседник. – Потому что с ней не победить.
– Кого?
– Того, кто тебя готовит для отца.
Даже не стал спрашивать, что означал этот набор слов. Оленевод жестом попросил остановиться, а сам, скрипнув дверью, скрылся в балке. Я огляделся и заметил, что вновь остался единственным человеком на улице. Начинало подмораживать. Приобнял себя и ощутил запах очищающего дыма. На одежде он распадался на две составляющее, определить которые я никак не мог. Торабт. Был бы интернет – обязательно бы проверил, что это. Мне начинало нравиться – пахло даже съедобно.
Кочевник не возвращался слишком долго. Вспомнив нашу трапезу, предположил, что вновь не разобрался в местных обычаях. Поэтому, коротко постучав, отрыл дверь в балок.
Посреди не такого уж и большого помещения, в углу которого шумела буржуйка, стоял человек в меху. На голове у него была лисья шапка со шторкой-бахрамой, покрывающей глаза. Там, где они располагались, на шторке висели два металлических кольца. Третье, к которому были подвязаны какие-то кости, блестело чуть выше между ними на лбу. Вся малица незнакомца была увешана различными подвесками, оберегами и колокольчиками. На месте сердца блестел круглый металлический овал. В центре груди – подвеска, точно идентифицировать изображение которой я не сумел – было похоже на контур фигуры чёрта. Пояс украшали лапы, когти и клыки каких-то зверей, клювы птиц. Здесь же висела колотушка для бубна. Внизу малица также имела бахрому.
Левая рука шамана, облачённая в меховую перчатку, сжимала обитый мехом овальный бубен, который, если мне не изменяла память, ненцы называли пензером. Мембрана была украшена схематичным рисунком оленей, чума и оленевода, а по бокам на нём болтались подвески-колокольчики. В правой он держал увешанный оберегами посох. Кроме него в помещении никого не оказалось.
На скамейке позади тадебе я увидел одежду гостеприимного хозяина и догадался, что именно он и был шаманом.
Под потолком горела одинокая лампочка, меняющая яркость в зависимости от положения поршня в генераторе. На столе белел электрический чайник. Нишу в стене занимал небольшой телевизор. Провод антенны от него уходил под потолок.
Самбдорта отставил посох в сторону. До этого держал его, будто специально, чтобы произвести наличием этого предмета какое-то дополнительное впечатление. Взялся за колотушку. Приседая и пританцовывая, начал что-то петь красивым тягучим голосом. Бил в бубен. Кружил по комнате, огибая меня и юрко проносясь мимо печи и стола, не задевая их. Звенел колокольчиками.
Пение его становилось всё более напряжённым, голос менялся и распадался на составляющие. Трещал и клокотал. Периодически из груди шамана вместо слов и звуков вырывалось карканье вороны или рык медведя. Не подражание этим звукам, а именно они. Точно в комнату заглядывали звери. На фоне жидкокристаллического телевизора этот обряд выглядел ещё более сюрреалистическим, чем его можно было себе представить посреди тундры.
Ритм ускорялся, колокольчики на одежде и пензере шамана звенели яростнее. Он затрепетал, дошёл до како-то экстаза и внезапно смолк, уронив руки и голову.
– Зачем ты здесь? – спросил он не своим рычащим голосом.
Пришёл я сюда, потому что он меня позвал. Но по всей обстановке и такому длительному представлению стало понятно, что время было не для споров.
– Ты – тадебе Нижнего мира, проводник к мёртвым, – начал я. – Хочу поговорить со своей женой.
– Хм… – прохрипел шаман.
Он склонил голову, прислушиваясь к чему-то. Колокольчики коротко звякнули. Поднял лицо, точно увидел меня сквозь шторку на глазах.
– Не сейчас, – сказал он. – Она ещё в Среднем мире.
– То есть жива! – обрадовался я. – Где же она?
– Тебе нужен я нянгы, – оборвал тадебе. – В Среднем мире ищи помощи у него. Ради чего же ты тревожишь духов Нижнего?
Я задумался. Было трудно сообразить, какую информацию следовало выудить у самбдорта. Все мысли заглушало радостное известие об Ане. Пусть и выдуманное шаманом.
– Тогда хочу поговорить с Лукерьей, – сказал я. – Это…
Шаман поднял руку, заставляя меня замолчать.
– Ты по-прежнему ищешь встречи с я нянгы, – проговорил он. – Перед тобой открыт мир мёртвых, не говори о живых.
После этих слов я окончательно удостоверился, что передо мной актёр, а не настоящий шаман. Невозможно было выжить в тундре в ту пургу. Получалось, если представить, что действо шамана – правда, а не спектакль, сияние уводило людей, но не убивало их. Тогда откуда же взялись все те скелеты в раскопе?
– Как я умру? – спросил я.
– Будущее открыто только для выду тана, – вновь отрезал самбдорта. – Нижний мир для другого. С тобой хотят поговорить духи предков.
– Ладно, хватит этого балагана, – нахмурился я и схватился за дверную ручку.
– Не уходи, Котя! – раздался за спиной заставивший остолбенеть голос.
Это был голос моей мамы. Моей давно умершей мамы. Причём во времена её молодости. Когда я был ещё совсем мал, а она ласково называла меня Котей. Никто так больше не называл никогда. Только она. На глазах выступили слёзы. Подступающий плачь перекрыл дыхание. Сзади звякнули колокольчики.
Обернувшись с надеждой, я увидел смотрящего в пол хмурого кочевника. В руках он держал свой шаманский головной убор. Волосы на его вспотевшей под ним голове слиплись и блестели.
– Верните её! – попросил я.
