— Пока не очень хорошо.
— Передай ей привет от меня, — заметила Беверли ледяным тоном и тут же продолжила, прежде чем Айзенменгер успел что-либо ответить: — Ну а теперь к делу. Надеюсь, тебе удалось продвинуться дальше, чем мне, Джон.
Они направлялись в крематорий. На улице было прохладно, высоко в небе виднелись легкие перистые облака, холодное солнце отбрасывало ярко очерченные тени. То тут, то там мелькали прохожие, два грязных и неухоженных старика пили пиво, а за их спинами, поверх деревьев, виднелось здание больницы.
— Может быть, может быть.
— Все тот же старина Джон, — рассмеялась она. — Никогда не скажет просто.
— Ты необъективна, Беверли. Я всегда даю конкретные ответы, если они у меня есть. К сожалению, пока я могу говорить лишь о возможностях и вероятностях.
Она вздохнула:
— А у меня, боюсь, одни невозможности.
— То есть?
— Судя по отчетам, у всех есть алиби.
— У всех?
Редко случалось, чтобы у всех подозреваемых было алиби; обычно находилась пара человек, которые не могли вспомнить, чем они занимались, или действительно просто читали в одиночестве в оговоренное время.
Беверли указала на скамейку, стоявшую у дорожки. В глубине напротив высилось викторианское чудовище — сплошные серафимы и херувимы с неестественно длинными трубами.
— Я сделала кое-какие выписки. — Она протянула ему записи.
— Как тебе только удается их добывать? — поинтересовался он.
— Не спрашивай, — ответила она.
Мрачность тона и выражения ее лица подсказали ему ответ.
— Единственная странность, на которую я обратила внимание, это показания профессора Пиринджера и доктора Шахина, — заметила она, пока он читал. — Пиринджер утверждает, что провел вечер в том же театре, что и Шахин, и при этом оба настаивают на том, что не видели друг друга.
— Это потому, что они любовники, — отрываясь от записей, пояснил Айзенменгер.
На ее лице мелькнула догадка.
— И они стараются это скрыть? Почему?
— Потому что существуют подозрения, что Шахин получил свое место лишь благодаря протекции Пиринджера.
Она задумалась.
— То есть они были в театре вместе, но не хотят этого признавать? И они решили воспользоваться своим алиби в минимальной степени, не сообщая о том, что были вместе.
— Думаю, да. Вряд ли они не смогут вспомнить название пьесы или содержание третьего действия. Может, во время спектакля была объявлена пожарная тревога, о которой они не упомянули?
Она с деланной трагичностью покачала головой:
— Хорошо бы.
Далее шли показания Виктории Бенс-Джонс.
— Они даже Викторию допросили, — с удивлением заметил он.
— Старший инспектор Гомер всегда отличался дотошностью. — Почему-то это заявление резануло его слух.
— Ее муж обеспечил ей алиби.
— Надеюсь, ты не считаешь, что все это было совершено женщиной?
Он вынужден был признать, что до сих пор об этом не задумывался.
— В этом случае главную трудность составляли бы изъятие и перенос массы внутренних органов, которая весит около десяти килограммов. Женщина вряд ли на такое способна.
Но даже произнося это, он знал, что дело не в этом. Тела лежали на земле, и для того чтобы вскрыть череп для удаления мозга, их надо было поднять и чем-то подпереть сзади. Могла ли это сделать Виктория Бенс-Джонс? Он задумался.
— Боюсь, Виктории вряд ли удалось бы с этим справиться. Алисон фон Герке стара для этого. Но она сильна, как ломовая лошадь, и в принципе могла бы осуществить такое, хотя я все равно плохо себе это представляю.
— Может, мы в таком случае сразу вычеркнем их из списка подозреваемых?
— Может, — осторожно ответил он, чувствуя, как что-то не дает ему покоя. — Но я бы чувствовал себя увереннее, если бы знал, чем именно был вызван ее стресс.
— Какая разница, если мы исключаем ее на основании физических возможностей.
Айзенменгер ничего не ответил и вновь склонился над записями. Алисон фон Герке ездила к матери, Тревор Людвиг с женой и детьми был на матче по регби, а Льюи, как ни странно, ходил в церковь.
— Надо сказать, я никогда не замечал наличия у Льюи религиозных чувств.
Беверли пожала плечами:
— Гомер уже проверил все алиби. Алиби Льюи подтверждено священником.
В результате они снова оказались у разбитого корыта. Айзенменгер вздохнул и вернул записи Беверли.
— Пусть это лучше побудет у тебя.
Она положила бумаги обратно в портфель и повернулась к нему:
— Ну а что у тебя?
Он рассказал ей о найденных в кабинете Милроя коробках и об их содержимом, и Беверли даже присвистнула:
— Ничего себе! И что это так его допекло?
— Судя по всему, любовная трагедия. — И он пересказал ей свой разговор с Шахином.
— Но зачем было вымещать свою обиду на коллегах?
— Думаю, потому что она ушла как раз из-за его работы. Он все время проводил на службе, занимаясь исследованиями и административной деятельностью, и не замечал, что ей плохо. А потом точно так же он не обратил внимания на то, что у его жены начался роман. А после того как она его бросила, у него не осталось ничего, кроме работы. Когда же Пиринджер увел у него из-под носа должность профессора, которую он уже считал своей, Милрой решил, что все коллеги его предали. И ему не осталось ничего иного, как пестовать свои предрассудки.
— Бедняга.
Мимо, выкрикивая непристойности, пронеслись на велосипедах два пацана. Над их головами, разрезая лопастями воздух, пролетел вертолет.
— Как бы там ни было, перед нами продолжает стоять огромная, практически неразрешимая проблема, которая заключается в том, что у всех наших подозреваемых есть алиби. И что мы будем делать теперь?
Она похлопала его по колену. Сделай это кто-нибудь другой, этот жест никоим образом не нес бы сексуальной нагрузки.
— Мы будем делать то, что делают все хорошие полицейские. Мы не будем предвзятыми.
— Прошу прощения? — с рассеянным видом переспросил Айзенменгер. «Что же мы упускаем из виду?»
— Мы не будем утверждаться ни в собственной правоте, ни в том, что мы ошибаемся. — Однако она уже заметила, что он думает о чем-то другом и не слышит того, что она говорит. — Мы не будем полагаться на достоверность их алиби, но в то же время не станем ограничиваться лишь этим кругом подозреваемых. Мне нужны имена всех, кто когда-либо работал с Уилсоном Милроем и кто владеет навыками вскрытия тела.
— Может, тебе еще предоставить и номера их страховых свидетельств?
Беверли встала и одернула юбку, словно и не пытаясь привлечь внимание к собственным ногам и бедрам. Затем она нагнулась и, не говоря ни слова, поцеловала его в щеку.
— Нет, только данные о длине членов, — с улыбкой прошептала она.
— Это не совсем законно. — Он едва расслышал слова Беверли за хрустом гравия, по которому они шли. Однако если в ее фразе и заключалась какая-то опаска, то улыбка, брошенная Айзенменгеру, говорила совсем о другом. Она явно получала удовольствие.
— Может, есть другой способ выяснить это?
Она наградила его укоризненной улыбкой и просто ответила:
— Нет.
Затем она отвлеклась, и некоторое время они шли молча, пока он не спросил:
— Скажи мне, Беверли, а что тебе больше нравится — защищать закон или нарушать его?
Она рассмеялась:
— Конечно нарушать, Джон. Это гораздо интереснее. — И она сжала его руку.
Это происходило уже на следующий день, и солнце сияло вовсю. Дом Милроя находился в относительно уединенном месте, и тем менее они не могли исключить вероятность того, что их заметят, поэтому вели себя как можно более скромно и шли, взявшись за руки, всячески демонстрируя, что не преследуют никаких зловещих целей.
— И возбуждение все оправдывает?
Она глубоко вздохнула:
— Ну Джон. Только представь себе, что могло бы быть.
Пожилым соседям они вполне могли казаться влюбленной парочкой, не вызывающей подозрений.
У входной двери Беверли извлекла из сумки связку пронумерованных ключей.
