Петр Пазиньский
ПАНСИОНАТ
Вначале были железнодорожные пути. Среди зелени, между небом и землей. Станции, точно бусинки на шнурке, нанизанные так плотно, что поезд, едва успев хорошенько разогнаться, уже должен был тормозить перед очередной остановкой. Бетонные перроны, узкие и хлипкие, с лесенками и крутыми ступеньками, вырастали прямо из песка, словно построенные на дюнах. Станционные павильоны напоминали старомодные киоски: продолговатый выгнутый навес, по бокам — ажурные буквы, которые, казалось, парили в воздухе.
Мне всегда нравилось подглядывать за ними, начиная с первой пригородной станции, когда густая застройка начинает стремительно рассыпаться, а мир — расширяться до немыслимых прежде размеров.
К счастью, железнодорожные пути я нашел там, где оставил в последний раз. Они решительно бежали вперед, стремясь слиться с горизонтом, отсюда едва различимым, прикрытым природой, или, напротив, — исчезнуть в потаенном небесном туннеле и дальше мчаться уже по ту сторону, в совершенно ином, неведомом мире.
Вдоль железнодорожных путей тянулась дорога, песчаная, вьющаяся среди островков вереска, а дальше шоссе, обычное, пригородное. За окном мелькала земля автосервисов, фастфудов и пестрых вывесок, намалеванных на куске жести. Наскоро оштукатуренные коробки из пустотелого кирпича и придорожные крепости вытеснили деревянную архитектуру. Устроились с комфортом, ни в чем себе не отказывая, уверенные в успехе, не обремененные старостью. Отдельные развалюшки еще держались. Притулившись у самых путей, извиняясь, что задержались на этом свете, они судорожно цеплялись за траву, но та не в силах была предотвратить их неминуемую гибель. Кое-где торчали над землей одинокие голубятни. Старые птицы толпились на покатых навесах, тесня друг друга, касаясь крыльями и толкаясь, хотя вокруг было сколько угодно места, не менее подходящего для того, чтобы покрывать его пятнышками помета. Испугавшись грохота вагонов, они взлетали, чтобы, сделав несколько беспокойных кругов над сетью проводов, когда состав исчезнет вдали, вернуться к своим занятиям.
Поезд стал тормозить в гуще разветвлений, миновал заросшую кустами печальную загрузочную платформу и с достоинством подкатил к конечной станции. Было, вероятно, около полудня, может, чуть больше — единственный вывод, который позволяло сделать расписание. Стрелки вокзальных часов застыли на месте, а я не намерен был ждать, пока они снова начнут свое кружение, догоняя упущенные секунды. Навьюченная вещами толпа поспешно проплыла мимо, освобождая от своего присутствия.
Дальше нужно идти пешком, недалеко, дорогу я, пожалуй, найду. В этих краях убывание материи ощущалось менее болезненно, процесс распада, казалось, замедлился, проявив некоторое милосердие по отношению к собственным подданным. В сущности, все тут было по-прежнему, против правил, словно в реальности безумца.
Солнце стояло еще высоко над редкими кучевыми облаками. Паутина осенних красок заволакивала силуэты домов, превращая четкие контуры в живописные образы, парящие в вибрирующем от света воздухе.
Железная дорога была здесь однопутной — второй путь разобрали лет сто назад. Привислинская ветка. Так всегда говорили дома. Не «Отвоцкая», а «Привислинская». Или просто «ветка». Не знаю почему. Название, которое я помню столько же, сколько самого себя. Как «Налевки», «Площадь Красиньских», «Генсья, 18» и «Свентоерская, 13», где, на углу с Новинярской, стоял наш дом. То есть дом был до войны, но о Свентоерской говорили в настоящем времени, словно она продолжала существовать. Как и наш пансионат.
Дома здесь строили быстро: балочная конструкция, обшивка из досок да немного хвои внутрь, чтобы тепло не уходило. Надо сказать, они оказались живучими — будучи на полстолетия с лишним старше своих самых старых обитателей. Притворяются не осиротевшими. Они всегда умели держаться с достоинством. Традиция и современность, эклектическое решение. Резные крылечки, прячущиеся среди кустов жасмина, и ставни с вырезанной звездочкой, увитые диким виноградом, ровно подстриженным вдоль рам, чтобы не загораживал свет. Галерейки с перильцами, башенки, остроконечные шпили на чешуйчатой крыше, с петушком или без. Если не с петушком, то с флажком. И застекленные веранды, террасы с лежаками — последний писк тогдашней моды. Высокие потолки, светлые сухие комнаты с большими окнами, для легочных больных — христиан и иудеев. Летние и зимние помещения, на первом и втором этаже, цены умеренные. На втором дешевле, потому что нужно подниматься по лестнице, зато уютнее. На любой вкус, для пациентов и отдыхающих все удобства — электричество, ванны, душ, горячая и холодная вода. Изысканная кухня, для желающих — диетическая, на сливочном масле. Постоянный врачебный контроль, перед каждым заездом тщательная дезинфекция. И леса чуть больше гектара. Шик-блеск, пусть не Карлсбад, но и не Чехочинек. Улицы, вымощенные базальтовой брусчаткой, пальмы в деревянных кадках и газовые фонари, атмосфера и элегантность. А на улицах кондитерские и кафе-мороженое, буфеты (экскурсионным группам — скидка), колониальные товары (чай, кофе, какао различных фирм, табачные изделия), читальни и залы для игры в карты, концерт-холлы и молитвенные дома, контора периодических изданий (доставка первым поездом и рассылка подписчикам дважды в день), а также продажа марок и открыток с видами, медицинские весы, бильярд и радио!
Летними вечерами толпились на главной улице отдыхающие, варшавские обыватели фланировали взад-вперед, мерцали фонарики. Пары кружились до упаду на танцплощадках, по вечерам оркестр зазывал на танго: «ах, все… или ничего…». Безмятежно, словно мир не катился прямиком в пропасть. Люди флиртовали и плодили детей. Владельцы пансионатов подсчитывали прибыль, а отдыхающие договаривались о комнатах на будущий год. Только в лесных больницах догорали в расцвете лет чахоточные. Двуколка похоронного общества везла потом их исхудавшие тела, завернутые в саван, — по широкому тракту, на запад, в бейт хаим, дом жизни.
Из-за деревьев показалось наконец деревянное здание санатория Гуревича. Оно смотрело на улицу мертвыми окнами, причудливые арки террас гляделись в грязные стекла, любуясь своей непреходящей красотой. Уже недалеко. Дорога делала здесь крутой поворот, бросая заведение на произвол судьбы. У переезда горбатая будка путевого обходчика поблескивала гнилыми досками. Из трубы взлетала к небу, вполне жизнерадостно, струйка дыма.
Дальше была лесная тишина, благоухающая шишками.
* * *
Из гущи зелени показалось трехэтажное оштукатуренное строение, покрытое жестяной, слегка покатой крышей. Выцветшая красная табличка сообщала, что функции его остались прежними. Дом отдыха.
Давно я тут не был.
За забором по-прежнему жил своей обособленной жизнью сад. На вид обыкновенный, каких множество «по этой ветке». Всего ничего — деревца да кусты, несколько бетонных дорожек с фонариками, клумбочка бегоний, оттененных серебристым крестовником, скамейки. Этот сад всегда стремился быть анклавом в анклаве, выпав из природы и истории, и жить потаенно, по собственным законам. Словно наперекор всей эпохе, всем тем временам, что пытались его упразднить и
