кем имел дело.
– Вы – я нянгы? – спросил я.
– Да-да, – подтвердил он, вынимая из свёртка на нартах свой не менее яркий, чем остальные атрибуты, пензер с колотушкой. – Чтобы найти потерянного, мне понадобится его личная вещь.
Я помешкал, а затем извлёк из кармана пуговицу-клык. Тадебе кивнул, но не спешил принимать её. Покружившись на пятках, он ударил в идеально круглый бубен, с рукоятки которого свисали длинные тонкие ленты разных цветов.
Звук оказался мягким, не таким музыкальным, как у пензера самбдорта-кочевника, и не настолько громогласным, как у бубна Нойко. Голос этого инструмента успокаивал, а не будоражил или парализовывал.
Тадебе махнул колотушкой снова. Естественного цвета кожаная мембрана дрожала. Ленты на его одежде извивались перьями на ветру, вторя изгибам сияния в небе. Шаман сам превратился в волну света, подвижно перетекая вокруг нарт, точно сошедший с неба рукав харпа.
Он начал петь. Выдающимися вокальные навыки мужчины назвать было нельзя, однако что-то в его голосе завораживало. Какая-то неуловимая дрожь, с которой голос вот-вот мог отскочить ввысь или сорваться в пропасть, однако продолжал держаться на тончайшем пограничье.
Пензер ухал чаще, шаман танцевал всё быстрее. Я нянгы начал вставлять между словами песни глубокие хрипящие вздохи, которых со временем становилось больше. И в какой-то момент тяжёлый посвист полностью заменил слова. Он спазматически работал грудной клеткой, вводил себя в транс холотропным дыханием.
Шаман отпустил колотушку, и та повисла на его запястье благодаря закреплённому на нём ремешку. Он подставил мне ладонь.
Я вложил в неё пуговицу Рюмина. По-звериному резко отдёрнув руку, мужчина жадно вдохнул запах пластикового клыка, прорычал, зацокал языком, замотал руками. Металлически цилиндры на его одежде зазвенели.
– Живых, – проклокотал он, будто медведь, пытающийся говорить по-людски. – Ищу только живых.
Он бросил мне пуговицу и вновь подставил ладонь. Замер. Я поймал себя на мысли, что его красный глубокий капюшон со шторкой-бахромой чем-то напоминал птичий клюв. Выходило, Рюмин погиб, хотя самбдорта утверждал, что Аня и Лукерья – живы. Кто из этих шаманов врал?
Вещей Луки у меня не было, а вот принадлежавшее жене я всегда носил с собой. Расстегнув куртку, я начал искать цепочку и уже было подумал, что когда-то умудрился потерять её, однако нащупал под толстовкой, снял через голову. На цепочке висело обручальное кольцо Ани.
Тадебе снова воровато выхватил предмет, вдохнул запах золота и довольно промычал.
– Сразу две души… – протянул он, похмыкивая от блаженства. – Рядом. На север от Тамбея. В пещерах.
Сидящее глубоко внутри семечко надежды разродилось корнями, которые мгновенно разорвали меня изнутри, прогрызаясь сквозь плоть. У меня даже во руту пересохло и колени затряслись. Аня была жива. После увиденного накануне я уже верил в силу тадебе. В духов. Во что угодно. И у меня был шанс снова встреться с женой, может даже забрать её домой.
Я не думал над тем, как она могла тут оказаться и что делала в каких-то пещерах в глубине Ямала. Радостное известье заглушило логику. Однако один вопрос меня всё же встревожил – что значило это его «сразу две души»? Наш ребёнок тоже с ней?
– Мой сын будет с ней? – спросил я.
Шаман запрокинул голову, маятником качнул кольцо и опустил в рот. С громким причмокиванием извлёк его и протянул мне. Слюна капала с цепочки.
– Нет, – ответил он.
Значило ли это, что Платон находился в безопасности? Новые вопросы начинали рваться из меня наружу.
– А где он?
Мужчина помахал рукой, давая понять, что я его отвлекаю. Он жевал пустым ртом и похмыкивал, точно пытаясь понять составные оттенки одному ему доступного вкуса обручального кольца.
– Завтра в это время, – выговорил шаман, вертя головой точно сорока. – Вторую половину пути от треугольного камня иди пешком.
– Куда именно я должен идти?
– Прямо за харпом, – ответил я нянгы. – Мимо не пройдёшь. Сегодня не иди. Сегодня не найдёшь кого ищешь.
– Ты сказал Рюмин погиб, – попытал счастья я. – Ты можешь найти его тело?
Он вновь протянул руку и буквально выдернул пуговицу из моих пальцев. Понюхал. Вернул.
– Тело в Тамбее, – сказал он. – Душу похитили. Нужен выду тана, чтобы отыскать.
– А можешь найти меня? – спросил я, протягивая наручные часы.
Шамана просьба, похоже совсем не удивила. Он понюхал резиновый ремешок и лизнул пластиковое стекло. Почавкал. Отдал часы обратно.
– Ты тоже мёртв, – сказал он. – И твоё тело там же, где предыдущее.
– Но вот он же я! – усмехнулся я, почему-то не испугавшись слов тадебе. – Живой!
– Инд'да ти'сь, – возразил шаман. – Душа улетела.
– Это же невозможно, – уже напрягшись, проговорил я.
Не получалось осознать, каким образом я мог быть мертвецом возрастом около сорока двух тысяч лет, которого сам же исследовал, будучи живым, но при этом не имеющим души, которая куда-то улетела.
– Куда улетела? – спросил я.
– В Среднем мире её нет, – ответил шаман. – Для её поиска тебе нужен выду тана.
– Найди для меня его.
Мужчина повернул ко мне голову боком и точно глаз вперил в меня круглую нашивку сбоку капюшона, которая напоминала солнце. Сделал он это настолько естественно, что я даже сжался, точно он и впрямь зыркнул на меня.
– Сильный выду тана в Салехарде, – подсказал он.
– Да что вы все заладили с этим салехардским тадебе! – не вытерпел я. – Других что ли у вас нет? Или он вам за рекламу платит?
– Эрвэдась! – отмахнулся я нянгы. – Трещишь без умолку! Тебе другой выду тана не поможет.
– Как я узнаю того самого?
– Железный клык.
– Что это значит? – спросил я. – Это его прозвище?
– Са''ладырць… – вздохнул шаман. – Трудно будет не понять, когда его увидишь.
Он ударил в пензер и замер, запрокинув к небу бубен с колотушкой. Стоял так довольно долго, а затем вдруг отпрянул от своего оцепенения, сбросил капюшон и поспешил к нартам. От его забавной пружинящей походки металл на одежде коротко позвякивал.
Я нянгы спрятал в узелок бубен, прикрыл своё ритуальное одеяние блеклыми шкурами и забрался на нарты.
– Подвезу, – сказал он.
Нарты понесли точно по рельсам. Они мягко скользили, почти бесшумно взрезая полозьями нетронутый снег. Пахло оленями. Втроём они синхронно работали копытами впереди, отбрасывая из-под них комки снега. Тряслись бубенцы, развешанные на нартах. Я улыбнулся, осознав, что это были настоящие сани Деда Мороза – запряжённые в оленей, красного цвета, с золотыми бубенчиками. Да и я нянгы был весь из себя такой пёстрый и праздничный, разве что без бороды. Но вполне мог сойти за доброго волшебника.
– Вы один делаете переход? – спросил я, осознав, что три оленя – маловато для кочевника.
– Я уехал
