— продолжила сестра Тереза, — я уж точно не собираюсь тащить улей в свой кабинет.
— Почему пчёлы должны жалить? — спросил я.
— Чтобы защищаться и охранять колонии. Но мы не будем тратить время на пчёл.
— Почему животные кусают? Почему всё убивает всё?
— Не каждое животное убивает. Кролики не убивают — если только ты не считаешь, что траву, цветы, морковь и ягоды можно убить. Если считаешь, тогда нам следует немедленно начать судить кроликов и отправлять их в кроличьи тюрьмы.
— Не глупи.
— А я буду, если захочу, — сказала она, откидываясь в своём скрипучем кабинетном кресле. — Мне вообще-то нравится время от времени валять дурака. Однако, ради точности, должна сообщить: даже кролики могут быть жестокими друг с другом. Когда соперничают за партнёров, они лупят сильными задними лапами, а иногда, если не согласны, даже кусают друг друга.
Глядя на дождь, я думал о потопе, который, как говорили, вымыл грешный мир дочиста — оставив в живых только семью Ноя и животных на его ковчеге. Но когда вода сошла, они все сошли с ковчега — и снова начали убивать.
— Я не хочу никому причинять боль. Я не хочу ничего убивать.
— Тогда и не убивай, — сказала сестра Тереза.
Мне не хотелось верить, что всё так просто. У неё всегда находился быстрый ответ, с которым я не мог спорить, и это начинало меня раздражать.
— Да ну. Я могу разозлиться, потерять контроль. Многие люди всё время злые.
— Куинн, милый, у тебя будут моменты, когда ты становишься злым и ранишь людей словами, как и они будут ранить тебя. Ты будешь делать глупости, может быть, даже что-нибудь жестокое — время от времени. Но ты никогда никого не убьёшь.
— А если будет война и меня отправят?
— Защищая семью или страну на войне, тебе, возможно, придётся убивать, но убийство в защиту собственной жизни или жизни невинных людей — это не убийство.
Я хотел, чтобы дождь пошёл сильнее, сильнее, чем когда-либо, — чтобы улицы стали реками и машины снесло потоком. Я хотел увидеть людей на тротуарах — в плащах, с зонтами, — которые пытаются вломиться в безопасность зданий, но обнаруживают, что все двери заперты, и тогда они понимают: их тоже унесёт, — чтобы они почувствовали то, что, должно быть, почувствовал Литтон, когда смотрел в дуло пистолета своего ненавидящего отца. Ничего в этом не было разумного — в моём отчаянии; но мне было одиннадцать, а одиннадцать лет — возраст, в котором часто недостаёт рассудка. Я сказал сестре Терезе:
— Я могу прямо сейчас объявить тебе войну — подойти и дать тебе в нос.
— Ты можешь выбрать это, — согласилась она. — И я могу выбрать — ударить тебя в ответ. С твоей стороны это будет не слишком мудрый шаг, потому что я куда крупнее тебя.
— Ты монахиня. Тебе нельзя никого бить.
— Я монахиня, но я ещё и человек. А люди ошибаются. Ударю ли я в ответ? Скорее всего, нет. Но гарантии не дам. Так что, Куинн, ты делаешь выбор — и принимаешь риск. Попробуй меня ударить, если правда думаешь, что тебе от этого станет легче.
Дождь пошёл сильнее — словно исполнил моё желание, — и мир за окном как будто начал затапливаться, расползаться, таять. И вдруг я заплакал. Я плакал один у себя в комнате, но теперь это происходило вот так, на виду. Я держался к ней спиной, старался не издать ни звука, просто позволял слезам течь, пока слёзы не кончились. Если бы она подошла и попыталась меня утешить, я ударил бы её изо всех сил — потому что я не хотел утешения, не хотел, когда Литтон мёртв.
После паузы, нарушаемой лишь шелестом дождя и поскрипыванием её кресла, когда она пошевелилась, она сказала:
— Природа — это место постоянной конкуренции: между особями внутри вида и между видами. В этом сломанном мире животные не могут подняться над насилием. Но люди могут от него отказаться. Люди должны. Люди обязаны. Но это наша работа, Куинн. Не природы — и не Бога.
— Но почему? — сказал я, когда наконец смог говорить.
— Может быть, птицы научат тебя тому, чему не смогли муравьи. Мы будем изучать птиц.
И тема стала птицами. Сестра Тереза приносила документальные фильмы на DVD и книги. Мы сидели в парке и наблюдали за воронами, голубями, воробьями. Она отвела меня в университет, где мы два часа провели с орнитологом в его исследовательском авиарии; там было больше птиц самых разных видов, чем я видел когда-либо прежде, хотя это была лишь крошечная доля от более чем тысячи видов, существующих в мире.
Мы изучали их перья. У простого воробья — тридцать четыре разных видов перьев. Каждый представитель вида оперён в точности так же, как любой другой представитель.
Мы изучали разные способы, которыми виды строят гнёзда. Каждая особь внутри одного и того же вида строит их одинаково. Птенцов они растят по одним и тем же правилам — с полностью предсказуемым результатом.
Мы изучали виды, которые летят строем. Мы изучали виды, которые строем не летают, но в стае из сотен птиц меняют направление в одно и то же мгновение.
Мы изучали, чем они питаются и как находят корм. Каждый представитель вида поддерживает жизнь одной и той же пищей и ищет её тем же способом, что и другие его сородичи.
Меня отталкивало, что совы иногда едят птиц помельче, как и некоторые хищные птицы — ястребы и соколы. Я называл их «каннибалами».
Ничто из того, что я узнал, не объясняло, какое отношение всё это имеет к человеческому насилию и почему насилие допускается в мире, который, как утверждали, начинался как рай под названием Эдем.
Как и с муравьями, сестра Тереза не говорила мне, какой урок я должен извлечь.
— Ты должен сам увидеть истину, поверить в неё, принять её — иначе это будет всего лишь то, что тебе сказали, и чему ты не доверяешь настолько, чтобы считать правдой. Дальше мы будем изучать рыбу.
Часть третья
Что увидела провидица
| 19 |
Я не возвращался в Пептоу с тех пор, как меня, в первую неделю моей жизни, отправили в Финикс, потому что был слишком
