а точнее, обращение на «ты», было для меня маленькой горкой, на которую всякий раз приходилось взбираться заново.
— Речь о Йоахиме Лихнере, — сказал мой напарник.
Николь никак на это не отреагировала.
— Можно нам ненадолго войти? — спросил Менкхофф снова смягчившимся голосом.
Она оглянулась в глубину квартиры, словно должна была спросить у кого-то разрешения или хотела проверить, убрано ли в прихожей. Но затем нерешительно отступила на шаг в сторону, освобождая проход.
Мы прошли мимо неё и подождали, пока она закроет дверь и проведёт нас по короткому коридору в гостиную. Она указала на круглый обеденный стол с четырьмя стульями, и мы сели.
На кресле напротив, обитом коричневым вельветом, неопрятно свисало покрывало. Будто в рассеянности Николь стянула его и принялась складывать — так, словно забыла, что мы сидим за столом.
Квартира уютной, но обставлена в очень темных тонах. Ковёр, мебель, маленький диван, даже стены — всё было выдержано в коричневых тонах, местами переходящих почти в чёрный.
Повсюду стояли безвкусные безделушки — пылесборники, странные фарфоровые фигурки, вздыбленная деревянная лошадка с искажёнными пространственными формами, шкатулочки и горшочки всех размеров, куклы в мешковатых платьях.
Все эти предметы объединяло одно: каждый из них по-своему излучал печаль, уныние. Ни улыбки на кукольных губах, ни весёлых красок ни на одной из шкатулочек — зато кровавые слёзы на сморщенных фарфоровых щеках статуэтки высотой в локоть.
Но больше всего бросались в глаза фотографии: в разновеликих рамках из различных материалов на тёмном дубовом комоде стояли четыре детских снимка. Со своего места я не мог разглядеть лица отчётливо, но, похоже, на всех фотографиях были исключительно маленькие девочки.
Менкхофф тоже заметил эти снимки — я убедился в этом, покосившись на него. Он уставился на них с каменным лицом.
— Что с Йоахимом? — неожиданно спросила Николь и села за стол напротив меня.
Прозвучало это так, словно она спросила: «От чего он умер?» Её поведение было по меньшей мере странным — если учесть, сколько времени она и Менкхофф не виделись.
Я предоставил ответ ему, но давался тот ему нелегко — это было видно отчётливо.
— Да… Вчера мне поступил анонимный звонок. Кто-то утверждал, что похищена маленькая девочка.
При этих словах мой взгляд непроизвольно метнулся к фотографиям на комоде.
— Мы выехали по указанному адресу и обнаружили, что… да, что там живёт Йоахим Лихнер. На Цеппелинштрассе.
Её лицо не дрогнуло.
— Ты знаешь эту квартиру?
— Нет.
— Ты уверена?
— Да.
— Но… ты ведь… снова с ним, верно?
— Мы видимся.
Менкхофф посмотрел на меня. Что — мне теперь взять инициативу и сказать Николь, что мы нашли её медицинскую карту? Что на заднем сиденье нашей машины лежат четыре папки, в которых, вероятно, до мельчайших подробностей описан самый страшный период её жизни?
Нет, это было совершенно немыслимо.
— Николь, — сказал я, не глядя ей в глаза, — у Йоахима Лихнера есть… ребёнок?
Даже на это не последовало видимой реакции, и я задался вопросом: не под действием ли она медикаментов?
— Нет, — сказала она. — Я ничего не знаю ни о каком ребёнке.
— Тебе нехорошо? — осторожно спросил Менкхофф.
Она посмотрела на него так, словно не поняла вопроса. А может, дело не в лекарствах — может, она приняла наркотики.
Мне хотелось встать и уйти. Угнетающая атмосфера, которую источала эта квартира, странное поведение Николь… Вся ситуация была какой-то ирреальной — как кошмар, в котором нет монстров и не нужно бежать, не сдвигаясь с места, но который всё равно давит на тебя чем-то мучительно тягостным.
— Со мной всё хорошо.
Она говорила очень тихо, и это совсем не звучало как слова человека, у которого всё хорошо. Впрочем, я редко слышал её голос иным.
— А что… что это за дети — вон там, на фотографиях?
Она обернулась, посмотрела на снимки в рамках и пожала плечами.
— Это? Просто дети. Я их не знаю.
— Не знаешь? Но… зачем тогда стоят эти фотографии? И откуда ты их взяла?
Ни выражение её лица, ни поза не изменились заметно.
— Какая разница. Я… сама запуталась, — сказала она, и в голосе её впервые прорезалась незнакомая мне агрессивная нотка.
Менкхофф бросил на меня беспомощный взгляд и снова повернулся к Николь:
— Но… зачем ты ставишь у себя фотографии совершенно чужих детей?
Всё это время она смотрела на стол, на свои руки, на какие-то предметы в комнате. Теперь она подняла глаза на Менкхоффа, и это был взгляд упрямого ребёнка.
— Мне нравится, когда они рядом. Я… могу их защитить, пока они здесь, в моей гостиной.
— Защитить?
— От взрослых, которые притворяются добрыми.
Менкхофф шумно выдохнул и посмотрел на меня. Часть Николиной печали перекинулась на него, словно он заразился ею.
— Алекс, ты не мог бы спуститься? Я сейчас подойду.
Я кивнул, поднялся и сказал:
— До свидания, Николь.
Она не ответила. Она даже не посмотрела на меня.
ГЛАВА 40.
23 июля 2009 года, 14:03.
Выйдя из подъезда, я остановился и глубоко вдохнул.
Яркие лучи, пробивавшиеся сквозь крошечные прорехи в залитой солнцем листве, запах лета, прохожие — одни деловито спешащие, другие неторопливо фланирующие — всё это излучало такую чистую, незамутнённую радость бытия, что я только сейчас осознал, насколько гнетущей была атмосфера в квартире Николь.
Эти детские фотографии…
«Ауди» стоял большей частью в тени дерева, но заднее стекло оставалось на ослепительном солнце, и когда я открыл дверцу, меня обдало жаркой волной. Я опустил все четыре боковых стекла и выждал минуту, пока раскалённый воздух не выветрился, прежде чем сесть в салон.
Желудок глухо заурчал — с завтрака я ничего не ел. Я закрыл глаза и пообещал себе где-нибудь раздобыть сэндвич.
Я понятия не имел, о чём Менкхофф собирался говорить с Николь наедине. О чём-то из их общего прошлого? О её нынешних отношениях с Йоахимом Лихнером? Или — откуда у неё эта резинка для волос? А может, он просто надеялся, что без меня она перестанет отмалчиваться.
Как бы то ни было, следовало рассчитывать на долгое ожидание. Я пересел на пассажирское сиденье и слегка откинул спинку.
Бернд и Николь…
Прошло тогда немало времени, прежде чем я впервые увидел их вместе как пару. Случилось это в мае девяносто пятого, когда Бернд — до того дня я называл
