карты Николь. Отчасти потому, что хотел оградить Мел от этих ужасов, отчасти потому, что был убеждён: Николь серьёзно больна психически, и болезнь эта — следствие чудовищных детских переживаний, описанных в тех документах.
Мел никогда не встречалась с Николь лично, но со временем я рассказал ей почти всё, что знал. Только интимные вещи, которые Менкхофф в редкие минуты откровенности обсуждал со мной, я не упоминал. Как и некоторые свои мысли об убийстве маленькой Юлианы.
Менкхофф открыл дверь лишь после второго звонка — с маленьким, изрядно потрёпанным плюшевым медвежонком в руке.
— Заходи, садись, я сейчас. Осталась последняя из трёх колыбельных, а Луиза настаивает ровно на трёх. Ритуал.
Я проследовал за ним через прихожую. Когда он добрался до лестницы на второй этаж, где находилась и комната Луизы, я сказал:
— Заметил, что в последнее время ты всё чаще встречаешь меня одними и теми же словами: «Заходи, садись, я сейчас». Не слишком гостеприимно, господин коллега.
Он остановился и обернулся.
— Возможно, это оттого, что за последние два дня вместе с хорошим настроением я утратил и вежливость, Алекс.
Уже отвернувшись и поставив ногу на нижнюю ступеньку, он добавил:
— Особенно после сегодняшнего дня.
Ладно, — подумал я. — Больше никаких попыток разрядить обстановку.
Тереза и Бернд обставили свой дом сочетанием антиквариата и современной мебели, проявив при этом безупречный вкус — заслугу я по большей части приписывал Терезе. Разнородные предметы обстановки и аксессуары удивительно дополняли друг друга, хотя между датами их изготовления порой пролегало добрых двести лет.
Я опустился на L-образный диван, провёл ладонями по мягкому бежевому велюру и огляделся. Изменилось ли что-нибудь с тех пор, как мы с Мел были здесь в последний раз, примерно четыре недели назад? Мы виделись нечасто и без всякой регулярности, но вечера, проведённые вместе, всегда были хороши.
Этот таким не будет.
На книжной полке, чуть наискосок от дивана, стояла большая фотография Терезы и Бернда. Они обнимались, сердечно улыбаясь фотографу. Я вгляделся в лицо Терезы: голубые глаза с веерами тонких морщинок у внешних уголков, смеющийся рот, обнажающий ровный ряд зубов, рыжеватые волосы до плеч.
Тереза не была женщиной, которую я назвал бы красивой. Но я замечал за собой, что время от времени задерживаю на ней взгляд дольше обычного — дольше, чем это принято, когда сидишь в компании хороших знакомых и ведёшь непринуждённую беседу.
Она была на несколько лет старше меня, к тому же… я был счастлив в браке с Мел. Ни о каких тайных чувствах, выходящих за рамки симпатии, не могло быть и речи.
Нет, причина крылась в другом: Тереза обладала совершенно особенным обаянием. Располагающая к себе, но без налёта материнской опеки. Вполне уверенная в себе, но без тени высокомерия. Женщина, ради которой я не обернулся бы на улице, если бы не был с ней знаком, — но на которую непременно поглядывал бы в кафе, стоило мне заметить её притягательную сущность.
— Ну вот, уснула, — Менкхофф стоял в дверном проёме гостиной. — Граубургундер?
Он отдавал предпочтение итальянским красным и белым винам из региона Саар-Мозель и был неплохо укомплектован в обоих направлениях. До сих пор мне нравилось всё, что я у него пробовал, поэтому я кивнул:
— Да, с удовольствием.
Несколько минут спустя мы сидели наискосок друг от друга и чокались. Вино было таким холодным, что тонкие бокалы запотели снаружи. Вкус — превосходный.
— Один вопрос, Бернд.
Я поставил бокал на светлую мраморную столешницу журнального столика.
— Лихнер сегодня днём во дворе сказал что-то о некой сущности, которую мы должны распознать. Тебе это о чём-нибудь говорит?
— Он вообще несёт много чуши. Сущность? С другой планеты, что ли? Думаю, он сам не понимает, что городит. Либо ему в очередной раз захотелось покрасоваться, либо он просто морочил тебе голову. Причём я склоняюсь ко второму.
— Хм…
Я был совершенно не уверен, что разделяю мнение коллеги.
— Папки… они ещё в машине, — сказал я.
Менкхофф отмахнулся:
— Не к спеху. Меня выворачивает при одной мысли о том, что нам, вероятно, предстоит там прочитать.
Он поставил бокал и стал водить кончиком указательного пальца по краю донышка, глядя словно сквозь всё вокруг. В его глазах появился лихорадочный блеск. Он оттягивал неизбежное, как ребёнок, который пытается отсрочить начало чего-то неприятного как можно дольше.
И я спрашивал себя: зачем он вообще хочет через это пройти?
— Подобные ситуации случались ещё тогда, — сказал он вдруг, и хотя голос его был тихим, я вздрогнул.
— Что? Что ты имеешь в виду?
Его взгляд вернулся из пустоты, на секунду сориентировался в реальности комнаты и нашёл мои глаза.
— Николь. Ты хотел, чтобы я рассказал тебе о ней побольше, прежде чем мы возьмёмся за эти папки. Я… я не впервые видел её сегодня в таком состоянии, Алекс.
Коллега Менкхофф неизменно умел удивить. На сей раз удивление было таким, что прошло несколько секунд, прежде чем я смог выговорить хоть слово.
— Ты хочешь сказать, что ещё тогда знал — с ней что-то не так? Но почему ты никогда не… Я имею в виду… Господи, Бернд… Ты что, ни разу не сводил её к врачу?
— Нет. Это было невозможно.
— Как? Что значит — невозможно?
— А как ты думаешь, что это значит?
Голос его вдруг стал громче, резче.
Я не понимал, отчего он так реагирует на простой вопрос, и чувствовал себя несправедливо задетым. В конце концов, я ведь ради него…
— Если бы я что-то думал, я бы не спрашивал, Бернд, — ответил я в тон ему. — И хватит на меня огрызаться. Я не из числа плохих парней.
Он провёл рукой по волосам и торопливо глотнул вина.
— Прости. Это… Вся эта история меня доканывает. Я просто безумно рад, что Терезы сейчас нет дома. Не знаю, поняла бы она, что я до сих пор из-за Николь…
Странное дело, но я был совершенно уверен: Тереза поняла бы.
— Ладно, ещё раз, — сказал я. — Почему ты тогда не мог пойти с Николь к врачу?
— Она бы меня бросила.
Я не был уверен, что ещё поспеваю за ним. Что мы вообще говорим об одном и том же.
— Николь бросила бы тебя, если бы ты повёл её к вра…
— Да.
— Но
