выход.
— Всё в порядке? — повторила Люси, вырывая меня из мыслей.
— Это с работы, — сказала Джози, опережая меня. — Так бывает, когда твой папа в ФБР, спасает мир. — В её голосе звучала гордость. Для ребёнка её возраста в ней было столько понимания, что я невольно улыбнулся. — Сейчас он скажет, что ему нужно уходить, — продолжила она, беря меня за руку. — И это нормально. — Она подняла на меня глаза, сияющие. — Он всё время усталый. Но всё равно столько всего делает со мной. Когда я вырасту, хочу быть как он.
Я сжал её руку в ответ, ком подступил к горлу.
Но если бы она знала, куда я направляюсь — на место преступления, чтобы прикрыть жестокое убийство серийного убийцы Лией Нахтнебель, — смотрела бы она на меня так же?
— Я отвезу вас обеих, — сказал я, прочистив горло. — Простите.
— Всё нормально, — улыбнулась Люси. — Это был один из лучших дней в моей жизни.
Глава тридцать первая
Лия
Я вышла из концертного зала через чёрный ход. На улице мой выдох повис в зимнем воздухе. У тротуара на холостых стоял Майбах Новака. Он был припаркован перед моим лимузином, за рулём ждал Марк. Шаги мои сперва замедлились, потом ускорились. Грязные сугробы после вчерашней метели и работы снегоуборщиков выстроились вдоль тротуара забытыми баррикадами.
Водитель Новака, в безупречном шерстяном пальто и костюме, распахнул дверцу. Я забралась внутрь, затягивая кашемировое пальто поясом и устраиваясь на сиденье. Это была наша первая встреча после той хижины в лесу. Я знала, что он снова выйдет на связь, но не ожидала, что так — прямо как раньше. Я быстро отписала Марку, чтобы ехал следом.
Меня тянуло к земле усталостью. Я не спала несколько дней, мысли путались вокруг Рихтера. Я видела из окна, как Айда развернула его у дверей. Я надеялась — хотела — чтобы он проигнорировал её, ворвался в дом и нашёл меня. Но что тогда? Это, вероятно, был бы наш последний разговор — полон обвинений и разочарования. Он наконец увидел бы меня такой, какая я есть. И этот взгляд преследовал бы меня всегда.
— Можно спросить? — сказала я.
— Разумеется, — мягко ответил Ян.
— Ты знаешь, кто убил Эмануэля Марина? — спросила я. Может, хоть эта тягостная тайна прояснится.
— Нет, — ответил он слишком быстро.
Я прищурилась, не поверив. У него везде глаза и уши — в том числе на мне. Это была ещё одна его игра?
— Если ты планируешь ещё одну вылазку как в прошлый раз, мне придётся отказаться, — сказала я, голос холоднее ночи за окном. — Такой способ общения меня не устраивает. Как и наше сотрудничество, если ты видишь его именно так.
Новак кивнул:
— Справедливо. Но сегодня — никакой операции. Я хочу показать тебе другое.
Я приподняла бровь.
— Ничего похожего на прошлый раз, — добавил он. — Обещаю.
Я пригладила складку на чёрном вечернем платье:
— Я слишком устала для этого, Ян.
В тех тёмных лесах Ян Новак протянул мне возможность — способ по-настоящему изменить что-то в этом перекошенном мире. Но это и отняло у меня нечто, что я, как выяснилось, ценила больше жажды справедливости.
Рихтер.
— Это ненадолго, — заверил он.
Я подумала и кивнула.
— Рихтер уже выходил с тобой на связь? — спросил он, вцепившись взглядом в мой.
Я выдержала его взгляд. Это было не его дело, и молчание ясно давало это понять.
— Что ты хочешь показать? — наконец спросила я.
Машина прорезала узкие бостонские улицы и ушла к более тихим окраинам. По обе стороны дорожали деревья, город оставался позади. Где-то вдалеке грохотали товарные составы.
После короткой поездки мы остановились у тайной просеки товарных путей, прорезающих лес у улицы Пайн, неподалёку от «Wilkers Manufacturing». Мы оба вышли, и Новак, как истинный джентльмен, подал мне руку. Я нехотя приняла её, и мы двинулись к путям. Каблуки чуть вязли в мягкой земле, а шорох опавшей листвы отдавался в тишине. В воздухе тонко тянуло мокрым мхом и сосной. Мы шли вдоль путей, минуя несколько потемневших деревянных скамеек, не к месту затерявшихся среди чащи. Впереди в темноте громоздился обветшалый станционный павильон ожидания с обвалившейся крышей — реликт давно забытой пригородной станции.
Ян остановился у одной из скамеек, у небольшого просвета вдоль путей.
— Помнишь, я просил тебя не спрашивать про железнодорожные пути и символ анха?
Я кивнула.
— Сегодня я хочу рассказать тебе историю о бедной семье иммигрантов из Словении, — сказал Ян, указывая на скамейки. В этом жесте было нечто от приглашения к нему домой.
Я села. Сквозь кашемир холод дерева упёрся в ноги.
— У них было двое мальчиков, — продолжил он, глядя на потемневшие рельсы. — Мойша и Антон. Оба часто желали, чтобы вообще не рождались — по крайней мере, не у этих родителей. Пьянство, побои, крики… бесконечные драки, — он запнулся; тень воспоминаний легла на лицо. — Антон, старший, мог уйти. Он был умён и добр. В нём было то редкое, что притягивает людей. Он мог сбежать и начать лучшую жизнь. Но остался. Ради Мойши. Он заботился о младшем брате. Следил, чтобы у того были ботинки, пальто на холод и еда. Когда дома становилось совсем плохо, Антон уводил Мойшу на площадки летом и в музеи зимой. Он любил брата всем сердцем.
Я видела, как уголок губ Яна тронуло едва заметной горечью, будто он прямо здесь видел играющих мальчишек.
— Их любимым местом был египетский зал в городе. Ночью, перед тем как приходили кошмары, они говорили о звёздах и древних богах, как в Древнем Египте, — он по-прежнему не смотрел на меня, взгляд был прикован к путям. — Однажды, после очередной семейной драки — там фигурировали ножи, что было не редкостью, — Антон нашёл Мойшу на улице, в лютом холоде. Босиком. Антон рванул в дом, схватил ботинки и пальто брата. Они бродили весь день, дожидаясь, когда можно будет безопасно вернуться домой.
Голос его дрогнул. Он подошёл к краю путей; рука скользнула в карман пальто, сжалась в кулак, словно он удерживал что-то невидимое.
— Они были на таких же путях, — тихо сказал Ян, — когда у Антона начался припадок. Это случалось у него время от времени. Их мать курила и пила обе беременности. Но Антон, как всегда самоотверженный, в тот день схватил ботинки и пальто Мойши вместо собственного пиджака, где держал лекарства.
Голос его стал ещё более напряжённым, сдавленным.
— Во время припадка он рухнул на рельсы на станции. Мойша закричал о помощи и спрыгнул на пути, отчаянно
