потом агентом Джеймса, принес с собой контракт с «Рэндом Хаус». Меня даже тронуло это – посмертно Фрэнсиса Харта признали настоящим писателем. Его сравнивали с Керуаком. А Джеймс, его герой, играл роль Фрэнки настолько блестяще, что я уже забывала о разнице между ними.
Но я продолжала мониторить газеты, смотреть, не нашли ли тело Фрэнсиса. И однажды наткнулась на статью о том, что безымянный мужчина получил ранения в ходе драки в психиатрической больнице. Там было фото. Фрэнсис. Он оказался живым, но запертым в своем изуродованном теле, без голоса и движения. Бледный, гадкий, прикованный к кровати. В этот момент все и сломалось. На меня обрушилось огромное, как чертова пустыня Сонора, чувство вины за содеянное, и все – вся моя жизнь, все мое счастье – превратилось в черепки. До этого я приучила себя думать, что его смерть – несчастный случай, досадный и жестокий, и я в ней не виновна. Однако, увидев его – поседевшего, похожего на надувную куклу, – я поняла: для меня закрыт путь назад, в этот дом на краю обрыва. Во мне осталась одна лишь вина – вина за то, что Фрэнсис не умер и не жив, за то, что он способен только смотреть на меня, вращая глазами и следя за мной, пока я хожу по его комнате. Конечно, мы оплатили ему лучшую больницу в Фениксе. Я думала, этого будет достаточно, и вернулась домой. Но я не могла больше видеть Джеймса, особенно когда мне приходилось звать его Фрэнсисом. А он купался в лучах славы и рассказывал на всех телеканалах о том, как мы пересекли всю Америку, и о том, как он любит меня. Я оставила всё – все вещи, одежду, украшения – и уехала, доучилась на медсестру и устроилась работать сиделкой к Фрэнки. Я стала другим человеком, буквально. Я не взяла с собой ничего, к чему прикасался Джеймс, что связывало меня с ним. Я больше не была ни Лиззи, ни Иззи. Я стала Элизабет. А Джеймс остался в доме на краю обрыва – пил и спал со всеми, кто хотел его, ведь только так он и умел жить. Пока на его пороге не появились вы…
Она замолчала. Ее нервные пальцы отстукивали по столу ритм какой-то мелодии, неуловимый, но очень знакомый.
Фрэнсис – или мне следовало теперь называть его Джеймсом? – прохаживался вдоль окна. Я смотрела на его силуэт, черным контуром проступающий в свете уличных фонарей. Он выглядел точно как же, как в тот день, когда я видела его в последний раз в Калифорнии. И в то же время совершенно по-другому. Как слово, над написанием которого думаешь слишком долго, и оно перестает иметь всякий смысл. Неизменным осталось и мое притяжение к нему. Несмотря на то, что случилось с Ирой. Несмотря на арест и все остальное. Я больно воткнула ногти в свою ладонь, чтобы сфокусироваться на происходящем.
– Кто из вас толкнул Иру с обрыва? – резко бросила я. – Я никому не скажу. Но мне нужно знать.
– В ту ночь, когда умерла твоя подруга, я находился здесь, как и Лиззи. Это можно проверить по камерам в больнице, по телефонным звонкам. Если хочешь. Если тебе это нужно…
Я почувствовала, что вселенная начала складываться вокруг меня карточным домиком.
– Если это сделали не вы, то… во всем виновата я и только я.
– Она сорвалась с обрыва в кромешной темноте. Ты не виновата.
– Вы не понимаете. – Слезы подступили к горлу.
Лиззи вдруг накрыла мою ладонь своей.
– Ты удивишься, насколько хорошо я понимаю тебя. Если я скажу, что в этом нет твоей вины, – разве это что-то изменит?
– Извините. Я пойду. Простите. Я… я никому ничего не скажу… – Я направилась к выходу, стараясь уйти быстро – до того, как они поймут, что меня нельзя отпускать. И все же недостаточно быстро.
– Подожди. – На моем запястье сомкнулись пальцы Фрэнсиса. Или Джеймса. Неважно.
Он взял меня за плечи и прижал к себе. Перед тем как прижаться лицом к его рубашке, я провела кончиком пальца по шраму на его брови. Ведь это было в самой главе «Попутчиков» – Джеймс и его шрам, синяк под глазом. Правда всегда смотрела прямо на меня. Но я, как и все остальные люди в его жизни, предпочитала не читать между строк. Я начала истерически хохотать, уткнувшись в его клетчатую рубашку лесоруба. Такая же была у Керуака. Еще мгновение назад мне казалось, что он совсем не тот, за кого я его принимала, что все, произошедшее между нами, ненастоящее. Но когда он держал меня вот так, когда вытирал тыльной стороной ладони слезы с моих щек, я поняла: все сложилось до ужаса гармонично. Я – писательница, потерявшая голос, – встретила в дороге своего дьявола, или Нила Кэссиди, и снова могу говорить. Я использовала его так же, как использовал Фрэнсис, наплевав на сопряженный ущерб. Я разрушила его мир. Пусть он и сам пригласил меня это сделать, но тем не менее.
Некоторые вещи невозможно исправить. Или нет?
Я подумала о Ростике, а потом о мужчине, запертом в комнате аккуратной частной больницы, спрятанной среди лабиринта засаженных пальмами улочек. О мужчине, запертом в собственной голове. О звездах с хвостом, которые он рисует. И внезапно поняла, что могла для него сделать.
Тучи рассеялись. Прогноз погоды в моем телефоне обещал ясное небо и метеоритный дождь, который будет виден в пустыне невооруженным глазом. В этих краях такое не редкость. Мне не пришлось долго их убеждать – все это время Элизабет и Джеймс будто ждали, когда кто-то предложит им подобное. Мы отвезем Фрэнсиса в пустыню, и он увидит черное небо, пронизанное хвостатыми звездами. Пусть это и не его звезда, та самая, ради которой он пересек полмира, но хоть что-то. В наших силах дать ему лишь это. Одну ночь.
Пассажирское сиденье «Мустанга» было все еще горячим от впитавшихся в кожаную обшивку солнечных лучей. Элизабет устроилась сзади. Я чувствовала аромат ее парфюма, обволакивающий и густой, – так пахнет увядающий в вазе букет роз или пустой дом, населенный призраками. Когда водительская дверь захлопнулась и Джеймс сел за руль, на мгновение меня охватила паника. Вдруг они обманывали меня, эти люди, которые столько лет обманывали весь мир? Наверное, мне стоило попросить записи с камер наблюдения, которые доказывали, что они не убивали Иру… Но двигатель уже был заведен поворотом ключа, и центральный замок закрылся, заперев меня в компании двоих безумцев.
Не знаю, что Элизабет наговорила персоналу больницы, да и говорила ли что-нибудь вообще, но через десять минут она спустилась к машине под руку с Фрэнсисом. Видя их рядом – его и Джеймса, – я поняла, как все это удалось провернуть. Они были похожи, хотя это и не бросалось в глаза. Имелось что-то общее в геометрии их лиц, в том, как они оба держали плечи и как смотрели на Элизабет. Я догадалась, почему Фрэнсис так привязался к Джеймсу, встретив его на заправке. Джеймс – непрожитая версия его жизни. Он увидел в нем свое отражение.
Дорога заняла несколько часов. Мы слушали радио, которое выдавало лишь печальные блюзовые треки. Я хотела спросить у Джеймса, любит ли он Элизабет. Я хотела спросить у нее, что она чувствует к нему. Мне нужно было понять, что будет после комет в небе над Аризоной. Но по тому, как их глаза то и дело встречались в зеркальце заднего вида, я поняла: их связь куда крепче и горче, чем страсть или даже любовь. Они – сообщники. Мне вряд ли удастся конкурировать с таким.
Несколько часов спустя мои веки начали слипаться. Битый асфальт под колесами сменился бьющей по днищу галькой.
– Далеко еще? – спросила я.
– Мы на месте. – Джеймс затормозил на краю обрыва, заглушил мотор. По радио зазвучала еще одна баллада о смерти любимых. – Вон там. – Он указал во тьму.
– Где? Включи фары.
– Чтобы увидеть, глаза должны привыкнуть к темноте. С этим мраком не справятся никакие фары.
Послушавшись, я перестала всматриваться в черное пространство и позволила взгляду просто скользить по нему. Мелодия закончилась. В наступившей тишине я услышала, как Элизабет что-то шептала на ухо Фрэнсису. Я не видела их лиц, но слышала дыхание. Мне стало неловко. Осторожно открыв дверь, я
