— Чтоб он сдох! — вырвалось у Натали, когда она вспомнила его бесцеремонное вторжение в ее сознание. Сол кивнул и надел очки.
— Но контроль Хэрода над тобой был прерван, так же как оберста надо мной сорок лет назад. А в результате мы оба помним о своих переживаниях и сохранили воспоминание об их... как бы это сказать... мыслях?
— Не совсем, — поправила Натали. — Скорее чувствах. Об их личности.
— Да, — кивнул Сол, — но как бы это ни выражалось, у тебя создалось отчетливое впечатление, что Тони Хэрод не склонен пользоваться своей Способностью по отношению к лицам мужского пола?
— В этом я не сомневаюсь, — ответила Натали. — Его отношение к женщинам невероятно порочно, но я почувствовала, что... насиловать таким образом он может только женщин. Мне показалось, что он видел во мне... ну как бы свою мать... с которой хотел вступить в половую связь, чтобы что-то доказать ей...
— Это очень удобная фрейдистская позиция, — усмехнулся Сол, — : значит, мы будем придерживаться той точки зрения, что Хэрод может влиять только на женщин. Если это так, то по крайней мере в этом конкретном клубке змей есть два слабых места — обладающая мощными способностями женщина, выжившая из ума и не принадлежащая к той группе власть имущих, и мужчина, который, может быть, и входит в эту группу, но не хочет или не может использовать свою Способность с мужчинами.
— О'кей, — сказала Натали. — Предположим, что это так. И что же это нам дает?
— У нас остается тот же план, который мы впервые обсуждали в феврале... — ответил Сол.
— ., и который, возможно, приведет нас к гибели, — вздохнув, добавила Натали.
— Вполне возможно. Но если нам предстоит жить в трясине с этими ядовитыми существами, чего ты хочешь больше: всю оставшуюся жизнь страшиться их и ждать их нападения или, рискуя собственной жизнью, начать охоту на них?
Натали рассмеялась.
— Отличный выбор, Сол.
— Пока нам ничего другого не остается.
— Ну что ж, тогда давай вооружимся мешком и займемся отловом змей, — Натали посмотрела на золотой купол святилища Баха'и, сверкавший на горе Кармил, и снова перевела взгляд на исчезающее в морской дымке грузовое судно. — Знаешь, — доверительно сказала она, — наверное, это какая-то глупость, но мне почему-то кажется, что Робу бы это понравилось. Вот это составление планов. Внутреннее напряжение. Даже если все это безумие и обречено на провал, он бы сумел увидеть в этом привлекательную сторону.
Сол дружелюбно прикоснулся к ее плечу.
— Тогда давай продолжим составлять наши безумные планы и не станем разочаровывать Роба.
И они вместе двинулись по направлению к дороге на Яффу, где их ожидал «Лендровер».
Глава 3
Мелани
Как приятно было снова очутиться дома! Я так устала от больничной атмосферы, даже несмотря на то, что у меня была отдельная палата в отдельном крыле, специально отгороженном ото всех для моего удобства, и что весь персонал был занят исключительно обслуживанием меня. Но, как говорится, дома и стены помогают, и процесс выздоровления у человека идет с удвоенной скоростью.
Много лет назад я читала о так называемых внетелесных переживаниях, которые якобы испытывают умирающие или безнадежные больные, у которых на операционном столе наступает клиническая смерть; я никогда не верила этим россказням, считая их глупой журналистской погоней за сенсациями, столь распространенной в наше время. Но когда в больнице ко мне возвращалось сознание, я переживала именно эти ощущения. Какое-то время мне даже казалось, будто я парю под потолком своей палаты, ничего не видя, но все ощущая. Я чувствовала как бы со стороны чужое старое скрюченное тело на кровати с подключенными к нему датчиками, катетерами и введенными в него иглами. Чувствовала суету и беготню сестер, врачей и вспомогательного персонала, когда они трудились, чтобы поддержать жизнь в этом чужеродном теле. А когда я наконец вернулась в мир красок и звуков, я поняла, что воспринимаю его глазами и ушами всех этих людей. И как их сразу оказалось много! Насколько мне известно, ни мне, ни Вилли, ни Нине никогда столь всепоглощающе не удавалось использовать более одного человека, чтобы получать такой поток разнообразных ощущений. Даже использование двух незнакомцев с помощью попеременного переключения внимания с одного на другого не давало возможности ощутить мир с, такой пронзительностью, с какой ощущала его я.
Кроме того, наше использование других всегда ими ощущалось, что приводило или к уничтожению их личности, или к блокировке последующих воспоминаний у них об этом, — это достигалось довольно просто, создавая в чужом сознании обычный провал. Теперь же я взирала на мир по крайней мере с шести разных точек зрения и абсолютно точно знала, что никто и не догадывается о моем присутствии в своем сознании.
Но могла ли я на самом деле использовать их? Я начала осторожно проверять возможность ненавязчивого контроля, то заставляя сестру без всякой необходимости взять стакан, то помогая ординатору закрыть дверь, то вынуждая врача говорить нечто иное, о чем он и не думал. Я не стала внедряться в них настолько глубоко, чтобы помешать их профессиональной компетентности. И ни один из них ни разу не ощутил в своем сознании моего присутствия.
Шли дни. Я выяснила, что пока мое тело пребывало в совершенной коме и жизнь в нем поддерживалась лишь благодаря повышенному уходу и непрекращающейся работе аппаратов, в действительности же я могла перемещаться в пространстве и заниматься его исследованием с неведомой мне дотоле легкостью. Я выходила из палаты, укрывшись в сознании молодой сестры, ощущая ее животную силу и бодрость, вкус ее ментоловой жвачки, а в конце коридора я выпускала еще одно щупальце сознания — не теряя при этом контакта со своей молодой сестрой! — и оказывалась в лифте вместе с врачом, заводила его «Линкольн-Континенталь» и преодолевала шесть миль к дому в пригороде, где его ждала жена... И все это время я продолжала сохранять контакт со своей медсестрой, с сиделкой в коридоре, интерном-рентгенологом, работавшим этажом ниже, и вторым врачом, который теперь стоял и взирал на мое коматозное тело. Расстояние перестало быть преградой для моей Способности. Много лет нас с Ниной поражала способность Вилли использовать своих пешек на гораздо большем расстоянии, чем были способны на это мы, но теперь я обрела еще более мощные возможности.
И силы мои все возрастали.
На второй день, когда я занималась апробацией своих новых ощущений и возможностей, ко мне в палату явились члены моей «семьи». Я не узнала высокого рыжеволосого мужчину и его худую светленькую жену, что затем я переместилась в приемный покой и взглянула глазами регистраторши на троих детей — и тут же вспомнила их. То были дети из парка.
Рыжеволосый мужчина, похоже, был встревожен моим видом. Я лежала в отделении интенсивной терапии, в котором палаты располагались, как куски пирога, расходившиеся от центрального сестринского поста. Лежала в переплетении трубок для внутривенных вливаний и сенсорных датчиков. Врач с листком бумаги, который сестра называла карточкой, отвел рыжеволосого от прозрачной перегородки.
— Вы родственник? — поинтересовался врач. Он был ловкий педантичный человек с целой гривой седых волос. Звали его доктор Хартман, и мне передавались то удовольствие, настороженность и уважение, которые испытывали сестры в его присутствии.
— О нет, — откликнулся рыжий великан. — Меня зовут Говард Варден. Мы нашли ее... то есть мои дети обнаружили ее вчера утром, когда она бродила у нас в э-э... в парке, близ дома. А потом она потеряла сознание, когда...
— Да-да, — откликнулся доктор Хартман, — я читал записанные с ваших слов сведения. Вы не имеете ни малейшего представления, кто она такая?
— Нет, на ней были только ночная рубашка и халат. Мои дети сказали, что она вышла из леса, когда они...
— И никаких других идей, откуда она могла в мяться ?
— Не-а, — ответил Варден. — Я... ну, я не стал звонить в полицию. Наверное, надо было это сделать. Мы с Нэнси прождали здесь несколько часов, а когда стало ясно, что эта пожилая дама... не собирается... я хочу сказать, что состояние ее стабильно... мы вернулись домой. Это был мой выходной день. Я собирался позвонить в полицию сегодня утром, но сначала решил узнать, как она...
