вы были всего лишь пешкой в их игре, — добавил Корнель. Одной из тех пешек, которыми они блестяще воспользовались, как обычно.
— Вы ошибаетесь, я ничья пешка, — защищался полицейский.
— Это вы так думаете. Пойдем выпьем кофе...
Вместе они прошли до конца мрачного коридора, ведущего к палатам пациентов, которые ждали, когда холодная рука заберет их. Врач заказал напитки. Он огляделся, убедившись, что поблизости нет посторонних ушей.
— Как все началось? — спросил он. — Письмо? Анонимный звонок?
— Откуда вы знаете?
— Вся наша система пронизана радикальными движениями, которые стремятся только к одному: попасть в СМИ и дестабилизировать власть. Вы полицейский, вы знаете это лучше, чем кто-либо другой. У них повсюду есть дозорные, они отлично интегрированы, ничто не вызывает подозрений, и они используют малейшую уязвимость, чтобы проникнуть внутрь.
По холлу прошла женщина в белом халате. Корнель поздоровался с ней, пропустил вперед и продолжил:
— Неважно, кто с вами связался — врач, медсестра или член комитета по этике. Ясно одно: он сразу понял, что такая ситуация может иметь серьезные последствия, и подпольные сети не замедлили активизироваться, подлив масла в огонь. Надо сказать, что в данный момент все взоры прикованы к нам. В разгар президентской кампании такое дело — находка для тех, чья единственная цель — разделить и уничтожить.
Мартин Корнель снял маску и подул на кофе, сжимая стакан в руках. Николя впервые увидел его лицо целиком.
У него был небольшой горизонтальный шрам между нижней губой и подбородком, который, как ни странно, придавал ему симпатичный вид. Его прямой и тонкий рот казался сдержанным — он был скорее человеком, который наблюдает, чем постоянно высказывает свое мнение. - Это не вашу подругу используют, месье Беланже, а вас.
И это не ваша борьба, это их борьба.
Николя воспринял эти слова как пощечину. Вдруг все стало ясно. Очевидно. Таинственный Dontkillbaby, от которого он, кстати, больше ничего не слышал, был всем, кроме доброго самаритянина. Он направил его к Акефаку, который с радостью воспользовался возможностью.
Осознав это, дезориентированный полицейский сел на стул и уставился в пустоту. Реаниматор сразу же подошел к нему и сел рядом. - Они используют вас, но в конечном итоге сделают именно то, чего вы от них ожидаете: выскажут свое мнение, чтобы беременность дошла до срока.
Они не уступят ни на йоту.
Николя вяло кивнул, не разжимая губ. Мартин Корнель продолжил:
— Если постановление, которое будет вынесено, даст право больнице, то есть подтвердит прекращение лечения, ваш адвокат немедленно подаст апелляцию в Государственный совет под любым предлогом. И если судья примет ваше решение и запретит нам отключить аппаратуру, то тогда родители г-жи Спик подадут апелляцию.
Глоток кофе. Хлопающая дверь. Скрежет тележки.
— После Государственного совета, если понадобится, будет обращение в Европейский суд по правам человека. Одно судебное решение вызывает другое, вызываются эксперты, сколько угодно, противоречивые отчеты, недели разбирательств и время, которое течет в вашу пользу...
Николя внимательно слушал. Корнель не был новоиспеченным адвокатом. Он знал свое дело и был прав: это было почти дословно то, что объяснил ему Акефак несколько дней назад.
— Мудрецы, скорее всего, не вынесут вердикт о жизнеспособности плода. Кто в таком случае рискнет отключить аппараты, даже если это прикажет судья? Ни один реаниматолог не сделает этого, когда ребенок может появиться на свет с помощью одного удара скальпеля.
Он повернулся к Николя с улыбкой.
— Хорошо сказано. У вас есть все шансы выиграть дело. Теперь остается только надеяться, что беременность пройдет благополучно.
Врач встал.
— Но я дам вам один совет: позвольте Акефаку делать свою работу, но держитесь от всего этого подальше. Не общайтесь через социальные сети и СМИ, не отвечайте на никакие запросы. Не показывайтесь, не слушайте их, потому что они будут выжимать из вас все, что смогут, чтобы достичь своих целей. Боюсь, что вы потеряете друзей, работу и душу...
С этими словами он надел маску и исчез в лестничной клетке. Николя остался сидеть на стуле, ошеломленный. Мартин Корнель был абсолютно прав: он терял все, начиная с друзей, которые беспокоились за него и на звонки которых он больше не отвечал. Он даже был готов опорочить их в прессе, готов на все, чтобы привлечь к себе внимание. Каким человеком он становился?
Через полчаса зазвонил телефон. Акефак сообщил ему, что судья, специалист в области здравоохранения, принял решение в пользу больницы и распорядился прекратить лечение через четыре дня. Хотя Николя и подозревал об этом, вердикт потряс его до глубины души, и он с трудом сдержал рыдание. Адвокат, не обращая внимания на жестокость своих слов, продолжил. Он кратко изложил ему постановление и добавил, не выдав особых эмоций, что у них есть три дня на обжалование. Время было на их стороне, поэтому он собирался подождать как можно дольше, прежде чем подавать апелляцию в Государственный совет. Он был уверен: они дойдут до конца и выйдут победителями из этой борьбы.
После этого юрист спросил Николя, сделал ли он фотографию живота Одры. У полицейского зазвенело в ушах. Он с тяжелым сердцем объяснил, что не сделает этого, что не бросит свою жену на растерзание стае стервятников, и сразу же повесил трубку...
49
Паскаль принес традиционные булочки для понедельника утром, Люси наливала горячий кофе в кружки. Через пять дней после эпизода с хижиной их группа пыталась сохранить курс, несмотря на недавние бури.
Прошло ровно две недели с тех пор, как Одра была госпитализирована, и все думали о ней, грызя булочки. Фотографии по-прежнему висели на стене, ее вещи лежали на своих местах, как будто она просто уехала в отпуск и скоро вернется с улыбкой на губах и подарками, как она делала каждый раз. Конечно, никто не смел ничего трогать, пока она была еще здесь, в этом неопределимом промежуточном мире, который не могли понять даже врачи. Означала ли смерть мозга полную и неизбежную смерть человека? Этот вопрос более пятидесяти лет мучил философов, биологов и врачей. С тех пор, как в 1968 году Гарвардский комитет предложил определять смерть с неврологической точки зрения как необратимую потерю мозговых функций.
Что касается расследования, Реми Кальвар был взят под стражу по распоряжению Следственного судьи. Против него были собраны веские доказательства, и хотя он отрицал, что является убийцей, он признал, что совершил инкриминируемые ему деяния. Для окончательного закрытия дела не хватало многих
