— если им это позволяют, если взрослые не навешивают на них свои неврозы. Джону никогда не понадобятся безопасные пространства, как тем младенцам в университетах, которым они теперь необходимы. Он не потратит жизнь на то, чтобы обижаться на «микроагрессии». Он знает: мир — место тяжёлое для всех; что искать утешение — или добродетель — в роли жертвы означает выбрать верную дорогу к пожизненному несчастью. Он подстроится под всё, что жизнь в него швырнёт, и всегда найдёт способ быть счастливым.
— Хотела бы я быть в этом уверена, — говорит она. — А как ты можешь?
— Он такой благодаря тебе.
Она выпрямляется — не от гордости, а как будто в смиренном сопротивлении тому, что он сказал.
— Не пудри мне мозги. Я дала ему так мало.
Майкл почти улыбается, но не хочет, чтобы улыбка прозвучала покровительственно.
— Ты дала ему любовь, стабильность, правильное руководство и уверенность. Это всё, что нужно любому ребёнку, и что получают слишком немногие.
— Из-за меня, — говорит Нина, — у Джона отцом был убийца — чудовище.
— Ты взяла на себя полную ответственность за то, что сделала. Благодаря тебе Джон жив, и миру лучше от того, что он в нём есть.
— Ты слишком легко меня оправдываешь.
— Тебе так кажется только потому, что ты сама ни в какой мере не оправдываешь себя — вообще ни на сколько.
Она закрывает глаза и какое-то время едет молча. Когда Майкл украдкой смотрит на неё, он видит: она прикусывает нижнюю губу. Щёки у неё сухие, но ресницы усыпаны драгоценными каплями.
Наконец она открывает глаза и говорит:
— Так странно.
— Что именно?
— Не держать всё под контролем. Не знать, что дальше и куда.
— Я всего лишь мост, помнишь?
— Над бурными водами. Но ты… больше, чем мост.
— Когда мы перейдём этот разлив, ты скоро снова будешь управлять своей жизнью — не хуже, чем всегда.
— Такие, как они, — говорит она, — ненавидят женщин. Подумают, что какая-то их унизила, — и никогда не отпустят. Однажды выйду к улице проверить почтовый ящик — они проедут мимо и будут стрелять.
— Не будут — если не смогут тебя найти. Если ты станешь кем-то другим, не Ниной Дозьер, с другим прошлым, которое публичные записи подтвердят при проверке любой глубины.
Наступает другое молчание, и её надежда почти ощутима. Вспомнив о его силе, она говорит:
— Ты мог бы это сделать.
— Просто подумай, какое имя тебе хотелось бы носить. И какое — Джону. Через неделю, ну или меньше, у тебя будут свидетельства о рождении, действительные карточки социального страхования, водительские права на новое имя и запись в Департаменте автотранспорта.
— Я так многим тебе обязана.
— Ты мне ничем не обязана. У меня был большой долг перед Шелби Шрусберри, и то, что я сделал, — это вернул ему этот долг через тебя.
Примерно в двадцати милях к северу от Сан-Диего они сворачивают от океана вглубь материка, к Ранчо-Санта-Фе — жилому сообществу, где почти все дома большие, а за воротами поместий прячутся участки в добрые акры.
Луна — тёмная в своей середине — высоко перед ними; отражённым светом она ложится на волнистые холмы, которые с каждой милей становятся всё менее населёнными, серебрит дикую траву, днём золотую. За пределами фар деревья вырастают смутными силуэтами: каменные сосны стоят неподвижно, пальмы покачиваются с тем сонным течением, какое бывает у растений, растущих на груди моря. Но больше всего — и числом, и ростом — эвкалиптов: они стоят цепью часовых на склонах и в долинах.
Нина нарушает их общее молчание.
— Что ты будешь делать?
— У меня уже три личности в системе закреплены.
— Я не о том, кем ты будешь. Что ты будешь делать? То, что ты сделал для нас от имени Шелби, — не всё, на что ты способен. Есть ещё то, что ты хочешь сделать, я думаю. Гораздо больше. Что бы это ни было, я даже представить не могу… какое будет влияние.
Их разговор подвёл их ближе к личному вопросу, который для Майкла важнее всего. Сейчас он не станет давить. Пока Агентство внутренней безопасности и бандиты наверняка не останутся позади навсегда, будущее слишком текуче, чтобы строить планы.
Он говорит:
— Я много об этом думал — о влиянии. Как добиться крупных перемен, не вызвав крупных разрушений. Большинство тех, кто хочет изменить мир, сперва намерены разрушить его таким, каков он есть, а потом строить заново на руинах. Они — нарциссы и психи. Я люблю думать, что я не такой.
С пауками я подружился
К тому времени, когда Майклу исполнилось девять, мать редко выходила из дома, а если выходила, то всякий раз лишь затем, чтобы устроить сцену. В бакалейной лавке она срывалась на беззащитную продавщицу из-за цены на помидоры, доводя возмущение до такого накала, что швыряла плоды на пол и давила их каблуком. На заседании городского совета она вставала и жаловалась на повышение платы в парковочных счётчиках — и это приводило её в бешенство, хотя к тому времени у неё развился страх вождения и она продала машину; отказавшись укладываться в отведённый лимит выступления, она орала на членов совета, не гнушаясь самыми грубыми выражениями, пока сержанту при распорядителе не пришлось силой вывести её из зала. Соседям периодически доставались словесные порки — а ещё им приходилось отвечать на обращения в службу контроля животных — по поводу питбуля, которого не существовало.
Летом, перед тем как Майкл пошёл в четвёртый класс, у матери появился ужас перед пауками. Раньше она их не боялась. Безо всякой видимой причины она уверяла, что стала настолько аллергична к укусам паукообразных, что, если её хоть раз цапнут, она тут же впадёт в анафилактический шок, не сможет дышать и умрёт. Не имело значения, ядовит вид или нет. Годами раньше, когда Бет запечатала их дом от ожившего трупа Лайонела, который, по её словам, хотел по ночам проникнуть внутрь, доверчивость крайней юности делала Майкла уязвимым перед её мрачными фантазиями, и он поддался тому иррациональному страху. В девять он лучше понимал мать, но сначала не мог понять: её ужас перед пауками — настоящий или притворный. Если притворный, то, может быть, ей хотелось добавить драматизма в свою жизнь — ведь драму она любила, — а
