мечтает. Он должен сделать это прежде, чем белизна заполнит камеру настолько, что ослепит, как кромешная чернота. Голубые глаза — маяки в мертвенно-страшном лице, единственный цвет в бесшовной скорлупе цвета яичной скорлупы, которая, кажется, смыкается вокруг Дуранда; этот голубой тянет его к каталке — к ноше на ней.
— Дать вам что? — спрашивает он снова, а потом повторяет более требовательно: — Дать вам что, старик?
— Помоги, — говорит старик. — Помоги мне. Я не могу пошевелиться. Мне страшно.
И всё же, как бы жалко он ни звучал, в нём есть что-то обманчивое. Он выглядит хитрым — словно это уже не тот старик, каким он был, а лишь тело, в которое облачилось нечто демоническое.
Дуранда подхватывает дикая уверенность, злая отвага, вера в то, что здесь он может сделать всё, что захочет, — и за это его наградят. У каталки есть гидравлика, и сейчас она опущена не до конца. Он опускает её на шесть-восемь дюймов, пока ниже она уже не идёт.
— Помоги мне, — повторяет старик. Голубизна, только что свирепая, становится слабой, яично-голубой, вызывающей презрение. — Помоги мне.
Смотря сверху на старика и чувствуя себя выше и сильнее, чем минуту назад, Дуранд говорит:
— Помочь тебе чем? Чего ты хочешь? Ты что, настолько тупой, что не знаешь, чего хочешь?
Ему нравится, как он звучит, когда говорит это таким тоном, каким часто хотел бы говорить с родителями, но не смеет.
— Тупой старикашка даже сказать не может, чего ему надо.
— Позвони, — говорит старый пердун. — Позвони.
— Позвонить кому? Пиццу заказать хочешь?
Развеселённый собственной шуткой, Дуранд смеётся, но старикашка даже не улыбается. Он говорит:
— Не надо.
Это испытание, вызов, и если Дуранд его пройдёт, он станет кем-то «супер» — не сразу, потом, кем-то потрясающим. Он обходит каталку к изголовью.
Старый пердун мотает головой из стороны в сторону, пытается закинуть её назад, чтобы увидеть, что происходит, — но не может.
— Нет.
Дуранд говорит:
— О да. Я знаю, кто ты на самом деле, — потому что теперь он видит, что именно должен сделать, чтобы доказать, что он особенный, чтобы показать: ничто его не пугает. Он должен доказать себя тайным властителям вселенной, которые действуют загадочными путями.
Потолочные люминесцентные панели отбеливают старика ещё сильнее, и Дуранд подставляет правую ладонь под щетинистый подбородок уважаемого гостя, заставляя рот закрыться. Сил сопротивляться у того нет. Левой рукой Дуранд зажимает ноздри. Парализованный не может двигать ничем, кроме головы; он мотает ею из стороны в сторону и какое-то время отчаянно защищает свою жизнь, но вырваться из хватки не способен. Правильность замысла подтверждается для мальчика в тот миг, когда свет усиливается, комната расплывается в гладкую сферу белизны, а его пижама будто насыщается жёлтым: от шафрана — к лимону; и руки, ставшие орудием удушения, наливаются цветом жизни, который гонит по телу грохочущее сердце. Сопротивление слабеет. Пижама мальчика теперь — жёлтая, как желток; кожа темнеет бронзой скоротечной жизни; сосуды на руках вздуваются, под стать его возбуждению; ногти розовеют, словно их накрасили. Когда старый пердун умирает окончательно, голубизна его глаз становится тусклым морозом — а Дуранд делается ярче и цветнее, чем когда-либо был даже в самых горячечных ночных мечтах о суперсилах и жестоких приключениях. Сжимающая ладонь расслабляется, пальцы, зажимавшие нос, размыкаются. Ослепительная белизна отступает. В холодной камере снова проступают детали.
Он прошёл испытание. Вызов принят. Он ничего не боится. Ничего. Даже человека, вернувшегося из мёртвых, — или демона, вселившегося в труп.
Доказав, что он особенный, он со временем получит то супер-будущее, о котором мечтает. Ему нужно лишь терпение — вырасти в своё величие. Терпение — ещё одно испытание, которое он должен пройти.
Он укладывает простыню так, как она лежала, когда он пришёл.
Выключив свет, выйдя в коридор и закрыв дверь, он снова включает карманный фонарик. Возвращается в свою комнату.
В постели, в послепраздничной хеллоуинской темноте, он заигрывает со сном, но не сдаётся ему, и события в подвале снова и снова прокручиваются в его голове, пока он не начинает дрожать от экстаза воспоминания. Со временем он уже не сомневается: старика не объявили мёртвым по ошибке и не отправили сюда из-за некомпетентного врача. Мертвец вернулся к жизни; властители вселенной вернули его в мир живых, потому что ищут тех, кто способен победить страх и достоин получить суперсилы. Из комиксов, которые он читает, и более крутых графических романов, которые собирает Гиффорд, Дуранд знает: властители вселенной существуют; в разных сериях их называют по-разному, и действуют они загадочными путями. Они знают о нём, они выбрали его. Мысль о том, что он всё это придумал, приходит ему в голову — но он отбрасывает её, не позволяя себе сомнений. А потом засыпает.
Так началась игра.
Спустя все эти годы она стремительно катится к концу. Как и в начале, всесильные властители вселенной требуют от него убить мертвеца, который вернулся к жизни. После этого Дуранд Калафас вырвется из игры и перейдёт на следующий уровень, который, как уверяет его непоколебимая вера, и есть высшая и истинная реальность, — там он станет одним из властителей. Он не сомневается. Сомнения — для лузеров.
Его добыча движется к побережью.
И вот он мчится на юг, преследуя мигающий маркер — Майкла Мейса. Он живёт, чтобы убивать, и убивает, чтобы жить снова, — продукт Новой Истины, в которую он верит не больше, чем в старую истину.
Миг на земле
Пока полночь стремительно приближается, по небу на север скользят мантии облаков, и в чистой, высокой темноте звёзды чертят карту вселенной за серебряной луной.
Пока основательный и тихий Bentley плывёт сквозь капающую ночь, Джон спит на заднем сиденье — на многомиллионной постели. За этот суматошный день в нём накопилось столько впечатлений, что их хватило бы на самые яркие кошмары, но, если сны и нападают на него, он держит это при себе. Он лежит молча, свернувшись калачиком. Возможно, мурлыканье седана и шелест шин по шоссе похожи на звуки жизни в утробе — на поддерживающий шум пуповинной крови — и приносят ему покой.
— Он такой маленький, — говорит Нина. — Как ему со всем этим справиться? Что это с ним сделает?
— Сделает его сильнее, — говорит Майкл.
— Надеюсь, это правда.
— Он такой и есть. Большинство детей умеют приспосабливаться, умеют выживать
