Обуздав рыцарский порыв, Брунетти не стал защищать синьорину Элеттру, ограничившись фразой:
– По-моему, ей было бы неприятно услышать это имя.
– Ну, у него репутация весьма обаятельного мужчины, – сказал Вианелло без намека на уверенность.
– Да, такое впечатление, что он многим нравится, – подхватил Брунетти.
Вианелло словно не услышал его:
– На моей памяти был случай, когда Джанни Морозини-Альбани арестовали, вернее, доставили в отделение для допроса. Лет пятнадцать тому назад… Он был сама любезность, попросил позвать комиссара, пригласил нас всех к себе на кофе. Полицейских было трое, включая комиссарио.
Вспоминая об этом, Вианелло ни разу не улыбнулся.
– О ком идет речь?
– Это был Батистелла.
Брунетти помнил его – глупец, который организовал себе ранний выход на пенсию и с тех пор шлялся по барам, рассказывая о своей славной карьере борца за справедливость. По наблюдениям Брунетти, с годами Батистеллу угощали все реже, зато сам он охотно ставил выпивку любому, кто соглашался его слушать, и желающие находились.
– Батистелла, конечно же, пришел в восторг. Еще бы, отпрыск одной из богатейших венецианских семей, наследник, любимец женщин – и вдруг зовет его в гости попить кофейку! – сказал Вианелло, и его голос стал жестче. – Комиссарио только что хвостом перед ним не вилял, честное слово. Пожелай этот Джанни сбежать, Батистелла не только помог бы ему, но и отдал бы свой пистолет и придержал перед ним дверь.
– А за что его арестовали?
– Юная девушка, лет пятнадцати или шестнадцати, попала ночью в больницу с передозировкой какой-то дряни. Она была на вечеринке в палаццо, но нашли ее – как это вышло, загадка! – возле бокового входа в больницу. – Вианелло немного помолчал и еще более сердитым голосом уточнил: – Это она сказала, ну, что была в палаццо, однако никто из гостей и персонала так и не вспомнил, что видел ее.
– И что с ней стало?
Вианелло выразительно пожал плечами.
– Она была несовершеннолетняя, так что доступ к материалам дела ограничили. Единственное, что мне известно: потерпевшая провела ночь в больнице и на следующее утро ее отпустили домой. А когда она в конце концов рассказала обо всем родителям, они пошли в полицию.
– Этим и был обусловлен арест Джанни Морозини-Альбани? – Брунетти потянулся за сэндвичем, но оказалось, что Вианелло проглотил последний, так что комиссару осталось лишь допить вино.
– Мировой судья позвонил Джанни и сказал, что хочет обсудить происшествие, случившееся у него на вечеринке, но тот ответил, что слишком занят. И о какой вечеринке вообще идет речь? – Вианелло взял бокал, но поскольку там не было ни капли, поставил его обратно. – После этого звонка судья приказал нам привести Джанни в участок.
– Хотел посмотреть, вспомнит ли он о вечеринке? Или об этой девушке?
– Именно так.
– Как его зовут? Ротили? – спросил Брунетти, вспоминая особенно въедливого мирового судью, чьи успехи стоили ему перевода в маленький городок на границе Пьемонта с Францией – и теперь он вершил правосудие над похитителями лыж и домашней скотины.
– Да. И есть подозрение, что Ротили перевели именно из-за этого дела. Отец Джанни в то время был еще жив. Он не желал верить, что его сыночек способен сделать что-то плохое.
Брунетти не встречался с покойным конте, но знал его репутацию и широту связей.
– Значит, Ротили выслали в Пьемонт из-за Джанни?
– Да, – ответил Вианелло, воздержавшись от комментариев.
– А чем закончилась история с девушкой? – поинтересовался Брунетти.
– Она назвала имена четырех человек, которые были в доме. Все четверо оказались лет на пятнадцать старше, чем она, – сказал Вианелло. – Включая Джанни.
– И никто из этих четверых, разумеется, на вечеринке не присутствовал и в глаза эту девушку не видел?
– Да. И притом среди этих четверых были две женщины, – сказал Вианелло; он не смог скрыть отвращения.
– И как повел себя Батистелла?
– Я тогда был простым патрульным, и у меня хватило ума держать рот на замке. Но честное слово, это было ужасно!
– Что именно?
– Когда пятидесятилетний полицейский начальник лебезит перед парнем, которому не больше тридцати и у которого к этому времени уже минимум два ареста – правда, в других странах… Конченый наркоман, а возможно, и дилер, продающий зелье своим богатым дружкам! – Вианелло подался вперед, опираясь на предплечья. – Джанни заявил Батистелле, что эта девчонка сумасшедшая и просто сочинила всю эту историю! А когда тот поверил, Морозини сказал, что, вероятно, все это из-за наркотиков, мол, как это ужасно, когда родители распускают детей!
Вианелло откинулся на спинку диванчика так резко, словно хотел отгородиться от собственных слов или от воспоминаний об этой унизительной сцене.
– К тому времени у меня уже был кое-какой опыт, и я промолчал. Просто стоял и изображал из себя идиота.
– Батистелла таких любит, – позволил себе замечание Брунетти. – Что было дальше?
– Насколько я помню, погода в тот день была отличная. Те двое ушли из квестуры вместе, болтая, как два закадычных друга. – И после паузы Вианелло добавил: – Странно, что они за руки не держались…
– А ты что?
– А я шел следом за ними, делая вид, будто их разговор меня не интересует. Со мной был еще один полицейский, – уже не помню, кто именно, – так что мы иногда перебрасывались с ним словечком. Но я все равно многое услышал. – Вианелло помолчал и наконец сказал: – Трудно было не услышать.
– И о чем шла речь?
– О молоденьких девочках.
– Вот как? – вырвалось у Брунетти. – Но от квестуры до палаццо Морозини не так уж далеко, поэтому долго мучиться тебе не пришлось.
– Моя бабка любила повторять: «Божье милосердие повсюду!»
Вианелло встал с диванчика, и вскоре они вместе направились в квартал Кастелло.
7
Вечерело, но погода была такая хорошая, что не пройтись пешком было бы просто преступлением. Казалось, что почки глицинии, разбуженные теплом, прокачивали свои зеленые мышцы-листочки, совсем как атлеты разминают ноги перед спринтерским забегом или прыжком; еще чуть-чуть, и они начнут карабкаться вверх по кирпичным садовым оградам на стороне канала, противоположной той, где сейчас находились Брунетти с Вианелло. Пройдет неделя – и соцветия-метелки повиснут над водой, а еще через две в одну ночь превратятся в светло-лиловую пену с дурманящим ароматом, и, почуяв его, каждый прохожий, не важно, он или она, подумает: «Ради всего святого! В такой день – работать? Таращиться в монитор, когда там, за окном заново начинается жизнь?»
Для Брунетти весна была чередой воспоминаний-ароматов: сирени в дворике венецианской церкви Мадонна-дель-Орто; майского ландыша с Мадзорбо[265]: эти букетики продавал возле церкви Джезуити один старик, много лет подряд, так что никому и в голову не приходило оспаривать его право торговать в этом месте; а еще – легкий запах пота, доносившийся от свежевымытых тел пассажиров, с наступлением весны переполнявших вапоретти: приятная перемена после затхлой вони зимних пиджаков и пальто, которые слишком часто надевают, и давно не стиранных свитеров.
Если у жизни и есть аромат, то один из этих, весенних. В такие дни Брунетти посещало желание «укусить воздух», чтобы ощутить его вкус, – да, это невозможно, и что с того? В общем-то, еще рано заказывать сприц[266], но и на ромовый пунш с приходом первого теплого дня уже не тянет…
Брунетти с детства испытывал в это время приступ доброжелательности ко всему и всем вокруг; это было похоже на пробуждение после эмоциональной зимней спячки. Глаз радовался всему, что видел, а возможность пройтись пешком просто-таки опьяняла. Словно пастушья овчарка, комиссар повел Вианелло тем путем, которым ему самому хотелось пройти – мимо церкви Святого Антонина к набережной. Впереди маячило здание Сан-Джорджо-деи-Гречи[267], чуть ближе, у причала прямо перед ними виднелось множество лодок с высокими мачтами.
