Он снова вернулся к застольной беседе, когда Флавия спросила у конте, какие оперы он слушал в этом сезоне.
– Ах, синьора! – Граф с женой переглянулись, после чего он кашлянул и наконец улыбнулся. – Вынужден признать, что я еще не был в театре.
В голосе тестя Брунетти уловил ту же нервозность, что и у Флавии.
– Спектакль с вашим участием будет первым!
Если конте и опасался упрека, то напрасно.
– Что ж, это большая честь для меня.
Флавия хотела сказать что-то еще, но вошла горничная и стала собирать тарелки со стола. Служанка вышла, однако вскоре вернулась, и каждый получил свою порцию трески со шпинатом.
Когда прислуга вновь удалилась, конте попробовал рыбу, кивнул и сказал:
– Не соглашусь с вами, синьора. Это честь для театра, что вы поете у нас.
Флавия скептически вскинула брови и посмотрела через стол на Брунетти, но ее ответ предназначался хозяину дома.
– Полагаю, это не совсем так, синьор граф, но за комплимент спасибо. – И более серьезным тоном добавила: – Это было бы справедливо сорок-пятьдесят лет назад. В те времена действительно были певцы. И любой театр с радостью распахивал перед ними двери!
Пока Брунетти пытался осмыслить этот новый для себя образчик «певческой скромности», контесса спросила у гостьи:
– Так все дело в театре?
– Я давно для себя решила: не стоит прямо высказываться о тех, кто дает тебе работу.
Флавия обращалась к графине, но Брунетти показалось, что ее слова адресованы всем присутствующим. И гостья тут же предоставила графу возможность выразить свое мнение.
– Вы взрослели вместе с «Ла Фениче», конте! И своими ушами слышали, как меняется качество исполнения. – Не дождавшись ответа, Флавия продолжила: – У вас – абонаменто, поэтому вы не могли не заметить изменений.
Брунетти обратил внимание на то, что она намеренно не спрашивает, почему граф так и не посетил ни одного представления в этом сезоне.
Конте откинулся на спинку стула, выпил чуть-чуть вина.
– Полагаю, это как в случае с кузеном, сбившимся с праведного пути: он не общается с родней, распутничает, врет напропалую, и от тюрьмы его спасает лишь то, что у семьи есть деньги. – Он улыбнулся, пригубил вино и, явно наслаждаясь сравнением, продолжал: – И что бы он ни вытворял, сколько бы денег ни крал, ты все равно помнишь его очаровательным юнцом, и сколько времени ты провел с ним и его приятелями в детстве, и как это было хорошо. А потом он звонит в сильном подпитии в два часа ночи и говорит, что придумал, как заработать кучу денег, или что у него новая любовь и он хочет жениться, но хорошо бы ты подкинул ему наличных; и ты даешь ему деньги, даже зная, что не следует этого делать. Что он потратит их на дорогостоящий отпуск, который, возможно, проведет с новой возлюбленной или со старой знакомой. Что этих денег тебе никто не отдаст. И что через полгода-год кузен еще раз провернет с тобой этот фокус. – Конте поставил бокал на стол, покачал головой в притворном отчаянии, потом по очереди обвел всех взглядом. – Но семья есть семья.
– Боже правый! – засмеялась Флавия. – Только бы мне не вспомнить об этом, когда я снова увижусь с директором!
Она расхохоталась так заливисто, что ей пришлось прикрыть рот салфеткой и уставиться в свою тарелку. Отсмеявшись, певица посмотрела на конте и сказала:
– При иных обстоятельствах я бы подумала, что вы работаете в этом театре!
7
Ремарка Флавии осталась без ответа, и по взаимному, пусть и молчаливому согласию они сменили тему. Паола спросила у гостьи о детях: сын Флавии и Кьяра были одногодки, а дочка чуть младше Раффи. Гостья с видимым удовольствием сказала, что у них все хорошо, они учатся в международной школе в Милане, где она живет бо́льшую часть года, и добавила, – кажется, даже стараясь, чтобы это не прозвучало как бахвальство, – что ее дети свободно владеют итальянским, испанским и английским. Брунетти отметил про себя, что о муже она сказала лишь то, что он испанец.
Беседа снова стала общей, и Брунетти тоже произнес пару реплик. Его внимание постоянно привлекала нервозность гостьи. Вечером после спектакля Флавия рада была его видеть, значит, сегодняшнее волнение не связано с тем, что когда-то он многое узнал о ее личной жизни. Конте с контессой, будучи в хорошем настроении, могли с легкостью успокоить и расположить к себе не только взволнованную гостью, но и впечатлительную левретку; с левреткой было даже проще – вряд ли она обратит внимание на портрет кисти Тициана в гостиной и выгравированные на столовом приборе фамильные гербы. Паола тоже, отметил про себя комиссар, старательно играла роль примерной матери семейства.
Контесса спросила, где Флавия планирует выступать после Венеции, и та ответила, что еще неделю будет петь Тоску здесь, затем устроит себе небольшой отпуск, а после поедет в Барселону. Брунетти показалось занятным, что она не уточнила, куда именно отправится во время отдыха и будет ли работать в Испании. Он по опыту знал, что большинство людей готовы бесконечно рассказывать о себе, и не ожидал такой скромности от оперной дивы.
Паола удивила всех, сказав:
– Наверное, тяжело так жить.
Флавия резко повернулась к ней, но тут же опустила глаза и взяла бокал с вином. Намеренно долгий глоток – и певица поставила бокал обратно на стол.
– Да, иногда. Постоянные переезды, и часто ты в чужом городе один – по многу недель подряд. Я скучаю по сыну и дочери, но они уже не в том возрасте, когда дети горят желанием проводить свободное время с матерью.
И, подумав, что это могло прозвучать как жалоба, она, опомнившись, быстро добавила:
– За эти годы я успела поработать со столькими людьми, что в постановке всегда задействован хотя бы один мой знакомый или знакомая. Это облегчает мне задачу.
– Позволю себе спросить: а что хуже всего? – Контесса тут же попыталась смягчить вопрос: – Я так часто бываю одна, что для меня это звучит скорее соблазнительно.
– Нет ничего хуже, – ответила Флавия, и Брунетти подумал: наконец-то она говорит что думает. – Пожалуй, на самом деле нет ничего по-настоящему плохого. Я просто люблю пожаловаться!
Флавии хватило одного взгляда, чтобы понять: она безраздельно завладела их вниманием.
– Петь – это всегда приятно, особенно если ты знаешь, что выступил хорошо и рядом с тобой доброжелательные коллеги. – Она выпила воды и продолжила: – Думаю, это ничем не отличается от работы, требующей длительной подготовки и планирования, – это как отреставрировать картину или сшить пару туфель. Ты долго-долго этому учишься, потом на выходе получаешь готовый продукт, и он прекрасен.
Брунетти подумал, что это сравнение справедливо лишь отчасти. Кто-то потом пользуется туфлями или картиной; единственное, что остается у певца, – это воспоминания. По крайней мере, так было до изобретения YouTube.
Но Флавии еще было что сказать.
– Дни могут тянуться бесконечно, если ты один в городе, которого не знаешь. Или не любишь. Может, это и есть самое плохое?..
– И что это за города? – перебил ее вопросом Брунетти.
– Брюссель, – без колебаний ответила певица. – И Милан.
Ему они тоже не нравились, но он не стал вслух удивляться тому, что в одном из этих городов Флавия предпочла поселиться.
– Это, наверное, утомительно – выслушивать, как другие восхищаются тем, какая интересная у вас жизнь? – благожелательно полюбопытствовала контесса.
Флавия рассмеялась.
– Не знаю, сколько раз мне это говорили. Впрочем, все, кто много путешествует, слышат это постоянно.
– Но никто не скажет это бухгалтеру или страховому агенту, не так ли? – произнесла Паола.
– Да уж, – отозвалась Флавия и после короткой паузы добавила: – Странность в том, что люди, которые так говорят, чаще всего понятия не имеют, как на самом деле мы живем.
– А твоим поклонникам это интересно? – спросила Паола.
Флавия инстинктивно подалась назад, словно прячась от этих слов.
