– В «Ла Фениче», – уточнил Брунетти, как будто в этом городе было полным-полно оперных театров.
– Да.
– Понятно, – сказал комиссар. – И что же, отец одобряет то, чему учат вас французы?
Франческа улыбнулась и, как это часто бывает в юности, стала гораздо симпатичнее.
– Отец всегда меня хвалит, – произнесла она с подобающей моменту скромностью.
– А остальные?
Она хотела было что-то сказать, но передумала.
– Кто же все-таки это был? – поинтересовался Брунетти.
– Синьора Петрелли, – выдохнула девушка, трепеща от волнения, словно ее спросили: «Кто сможет исцелить твою поломанную руку?», а она в ответ: «Святая Мария Спасительница!»
– Как вышло, что она услышала ваше пение?
– Синьора Петрелли как раз шла по коридору к себе в репетиционную, мимо комнаты, где были мы с папой, и…
Глаза девушки закрылись, и послышалось тихое сопение. Комиссар понял, что сегодня утром больше ничего от нее не добьется.
10
Брунетти вернулся к сестринскому посту, но медсестры, которая с ним разговаривала, на месте не оказалось. Он достал мобильный и, коря себя за это необъяснимое нежелание пойти и лично побеседовать с Риццарди, набрал его номер.
Тот ответил вопросом:
– Гвидо, ты с ней говорил?
– Да.
– И что ты намерен предпринять?
После разговора с Франческой Брунетти только об этом и думал.
– Можно навести справки, есть ли на месте происшествия доступные нам камеры.
– Камеры? – переспросил доктор.
– В городе их много, – пояснил Брунетти. – Но сомневаюсь, что они есть именно в этом месте.
После паузы, которую можно было считать как вежливой, так и не очень, Риццарди поинтересовался:
– Там редко бывают туристы?
– Что-то в этом роде.
В голосе Риццарди уже не было иронии, когда он спросил:
– Зачем кому-то вообще было ее толкать?
– Понятия не имею.
Пять лет назад на сына приятеля Брунетти прямо на улице напал наркоман, но случайные стычки такого рода – своеобразный вандализм, направленный на человека, – в их городе бывали крайне редко. Риццарди не обязательно знать, что злоумышленник заговорил с девушкой, поэтому Брунетти ограничился тем, что поблагодарил друга за то, что он позвонил и поставил его в известность.
– Надеюсь, ты найдешь того, кто это сделал, – сказал патологоанатом и добавил: – Все, мне пора!
Риццарди повесил трубку.
Предоставленный самому себе, Брунетти стал перебирать в уме организации, у которых есть в городе сеть видеокамер. ACTV[390] оборудует камерами наблюдения свои имбаркадери: чтобы продавцы билетов не обманывали пассажиров и для идентификации хулиганов. Многие постройки оснащены охранными видеосистемами, или по меньшей мере наблюдение за ними ведется постоянно, но кто станет устанавливать камеру у моста, которым, предположительно, пользуются только венецианцы?
Брунетти попадался отчет о камерах наблюдения, контролируемых его подразделением полиции, но где именно они были установлены, он не запомнил. Разумеется, у карабинеров тоже есть камеры; одну он точно видел в переулке, что ведет к офису Гва́рдиа ди Фина́нца[391] возле Риальто.
Комиссар вернулся, чтобы еще разок взглянуть на пострадавшую, но, не доходя до кровати, услышал ее тихое посапывание. Выйдя из больницы, он направился на кампо Санти-Джованни-э-Паоло[392].
С боков базилика была обнесена строительными лесами, и несмотря на то что стояли они уже много лет, Брунетти так и не смог вспомнить, когда последний раз видел на них хотя бы одного рабочего. Под влиянием момента комиссар вошел внутрь. Охранник, сидящий в деревянной будке справа от входа, тут же окликнул его. В прошлое свое посещение Брунетти не заметил ни его, ни будки.
– Вы – житель Венеции? – спросил охранник.
Брунетти неожиданно рассердился – скорее даже потому, что мужчина говорил по-итальянски с иностранным акцентом. Кем еще может быть человек в деловом костюме, в девять утра идущий в церковь? Комиссар наклонился, чтобы посмотреть через стекло на того, кто задал этот вопрос.
– Scusi, Signore![393] – почтительно проговорил охранник. – Но мне положено спрашивать.
Это успокоило Брунетти. Охранник всего лишь выполняет свою работу, и притом ведет себя вежливо.
– Да, я местный, – сказал комиссар и, хотя в этом не было ни малейшей надобности, уточнил: – Пришел поставить свечку за упокой души своей матери.
Охранник широко улыбнулся и тут же прикрыл рот ладонью, скрывая отсутствие некоторых зубов.
– Дело хорошее, – сказал он.
– Хотите, и за вашу поставлю?
Рука тут же опустилась, рот приоткрылся от удивления.
– Да, будьте так добры! – проговорил охранник.
Брунетти направился к главному алтарю, чувствуя, как при виде этой залитой светом красоты на душе у него тоже становится светлее. Солнце проникало внутрь через восточные окна, исчерчивая плиточный пол разноцветными узорами. По обе стороны нефа – символы былого могущества Венеции, могилы дожей и их жен, покоящихся тут уже много столетий. Комиссар демонстративно отвернулся от триптиха Беллини: после последней реставрации на него было больно смотреть.
В правом рукаве трансепта[394] Брунетти притормозил, чтобы полюбоваться одним из шести регистров витражного окна: комиссар с годами утратил способность впитывать слишком большую порцию красоты за раз и поэтому старался по возможности дозировать удовольствие одним-двумя шедеврами. На витраже была изображена четверка мускулистых святых с копьями.
Его мать особенно благоговела перед всадником слева, убийцей дракона, попеременно считая его то святым Георгием, то святым же Фео́дором Ти́роном. Тогда Брунетти не догадался спросить, чем он ей так мил, а теперь уже и не узнаешь… Для себя он решил, что это потому, что его мать терпеть не могла всякого рода притеснителей, а разве есть более опасные притеснители, чем дракон? Комиссар вынул из кармана монету в один евро и бросил ее в металлическую коробку. На эту сумму ему полагалось две свечки. Брунетти зажег одну от горящей уже свечи и от нее же – вторую. Потом поставил их в средний ряд, отступил и подождал немного, чтобы убедиться, что пламя не погаснет.
– Одна – для матери того парня у входа, – прошептал Брунетти, чтобы там наверху случайно не перепутали и не записали обе свечки в актив его покойной матушки.
Еще раз, на прощание, комиссар посмотрел на святого (который за столько лет стал ему чуть ли не приятелем), кивнул и повернул к выходу. Шагая по проходу, Брунетти нарочно смотрел под ноги, дабы не перегружать себя впечатлениями, но и узорчатый пол здесь был чудо как хорош…
На выходе комиссар пригнулся, поймал взгляд охранника и сказал:
– Сделано!
По пути к квесту́ре[395] Брунетти перебирал в уме, что ему нужно выяснить: во-первых, расположение камер наблюдения; во-вторых, наименования госорганов, которым они принадлежат. И не факт, что разные структуры органов правопорядка захотят открывать свои рабочие секреты даже друг другу, да и согласятся ли они сделать это добровольно или же придется брать ордер у судьи?
Брунетти прошел прямиком в оперативный отдел. Вианелло сидел за своим рабочим столом, над толстенной папкой с документами, на обложке которой красовалась фамилия «Нардо». Сержант глянул на начальника, сделал мученическое лицо и, протягивая к Брунетти картинно дрожащую руку, прошептал:
– Спасите меня! Спасите!
Комиссар, которому не раз приходилось корпеть над этой папкой, вскинул руки, словно отгоняя злобное привидение.
