Мало помалу выработалась удобная схема обхода. Хатнер позволял старшей медсестре доводить их до дверей палаты, затем брал из ее рук карту и подходил к кровати очередного больного. За ним следовал Дэвид, старшая и палатная медсестры. После чего Хатнер передавал нераскрытую карту Дэвиду, представлял его больному и кратко описывал историю болезни, объясняя в предельно сжатой форме последующий курс лечения на такой смеси профессионального жаргона, который был понятен только медицинскому работнику.
В заключение он проводил беглое обследование больного, а в это время Дэвид листал карту и заносил в отрывной блокнот соответствующие лабораторные данные вместе с замечаниями Хатнера по поводу лечения того или иного пациента. В основном он старался держаться в тени, говоря только тогда, когда к нему обращались, и сводя свои вопросы к минимуму.
Время от времени он поглядывал на Хатнера. Судя по всему, тот был доволен, что его подопечные попали в надежные руки. Однако вскоре Дэвид забеспокоился. Несмотря на легенды, которые создавались вокруг его имени, и неоспоримую, а, вероятно, и беспрецедентную виртуозность хирурга, Уолласа Хатнера отличала небрежность в записях историй болезни, они страдали чрезмерной краткостью и отсутствием нужной информации; некоторые лабораторные результаты оставались без внимания по пять-шесть дней, прежде чем он обращал на них внимание и требовал проведения повторной проверки. Мелочи. Несущественные детали. Но в них прослеживалась определенная система. Такого рода небрежность не отражалась на каждом больном, но в итоге приводила к тому, что кому-то пришлось пролежать в больнице больше положенного срока, второму потребовалась повторная операция, а для третьего дело окончилось и вовсе смертью.
Он должен знать, сказал самому себе Дэвид. Он все знает, но пока не нашел способ, как устранить эти проблемы. И дело здесь не в отсутствии гордости, щепетильности или умении... У Хатнера все три свойства были налицо. Этот человек просто загоняет себя, решил Дэвид. Слишком много работы. Слишком много комитетов, групп и обязательных занятий. Как одному успеть втиснуть такую уйму обязанностей в один единственный день? Рано или поздно ему придется очертить для себя границы, пойти на компромисс или же... искать помощи. Может быть, Лорен права, пришел он к неожиданному выводу. Может быть, Хатнер подыскивает себе преемника. Или, может быть, усмехнулся Дэвид, Хатнер остановил на нем свой выбор, полагая, что из всех хирургов больницы, он, как никто другой, склонен не заметить эти неадекватности. Впрочем, неважно. Эти оплошности и упущения незначительны. В ближайшее время он тщательно просмотрит все карты и исправит все, что можно исправить.
Придержи свой язык, мысленно приказал он себе. Осталось совсем мало больных, и ты потом будешь предоставлен самому себе.
Спустя пять минут решение Дэвида не высовываться было сильно поколеблено. Следующим больным оказался Энтон Мерчадо, мужчина лет шестидесяти, работавший на рыболовном судне. Он попал в больницу месяц назад по поводу образования в брюшной полости неопасной массы. Хатнер дренажировал ее и сделал иссечение кисты на поджелудочной железе. Мерчадо быстро пошел на поправку, но затем у него начали проявляться симптомы инфекции верхних дыхательных путей. Хатнер по телефону прописал ему тетрациклин – широко используемый в таких случаях антибиотик.
Состояние больного, должно быть, улучшилось, решил Дэвид, поскольку это лекарство в записях Хатнера нигде больше не упоминалось. Однако распоряжения об его отмене также не приводилось. Фактически он принимал его почти две недели.
Торопясь поскорее завершить обход, Хатнер в двух словах описал, что творится с сердцем, легкими и животом Мерчадо. Дэвид стоял рядом, больше вникая в содержание карты, чем в то, что говорит главный хирург.
За день до того, как должны были выписать Мерчадо из больницы, у него открылся сильный понос. Сперва Хатнер решил, что это вирусный энтерит, однако через несколько дней его состояние ухудшилось, а при простом вирусном энтерите этого не должно происходить, и появились первые признаки обезвоживания.
Дэвид мельком просмотрел записи о ходе болезни и перешел к результатам лабораторного исследования. Возрастающее беспокойство Хатнера каждый день выражалось в увеличении количества распоряжений по проведению новых лабораторных анализов и диагностических процедур – все напрасно. Предпринимались отчаянные усилия по нормализации состояния Мерчадо, но стало ясно, что этот мужчина обречен.
При детальном ознакомлении с историей болезни у Дэвида зародилось одно предположение. Он поспешно принялся листать страницы лабораторных отчетов, отыскивая результаты анализа посева испражнений, который проводился несколько дней подряд.
– Итак, что вы скажете? – спросил Хатнер, оборачиваясь к Дэвиду. – Дэвид...
– О, извините, – смущенно произнес Дэвид, поднимая голову. – Я заметил, что он все еще на тетрациклине и собирался выяснить, не привело ли это к staph colitus. Такое случается не часто, но...
– Тетрациклин? – оборвал его Хатнер. – Я же отменил его несколько дней назад. Выходит, они продолжают давать его?
Стоящая за спиной Хатнера дежурная сестра энергично закивала головою.
– Ну да ладно, – нерешительно заметил Хатнер.
Дэвид чуть было не спросил его, действительно ли он отменил это лекарство или только собирался сделать это.
– Результаты анализов оказались негативными. Почему бы тебе не распорядиться об отмене тетрациклина. Впрочем, если хочешь, можно исследовать еще одну культуру.
Дэвид собирался согласиться, но в следующее мгновение он заметил большую распечатку компьютера, в которой перечислялись все результаты, полученные в отношении данного пациента по состоянию на сегодняшний день. В частности было указано следующее:
9/24 параметры стула
Умеренный рост, s. aureus
Повышенная чувствительность
Staphaureus наиболее вирулентная форма бактерий. Дэвид закрыл глаза, надеясь, что когда откроет, то эти слова исчезнут. С полминуты он колебался, но потом решил ничего не говорить о сделанном открытии и исправить положение потом. Неизвестно, сколько бы продолжалось это колебание, если бы Хатнер не спросил:
– В чем дело, Дэвид? Ты что-то раскопал?
"Проклятье!" – выругался про себя Дэвид. Ему на ум пришло с десяток возможных ответов, но, поразмыслив, он все их отверг. Он еще намучается с этим делом, от которого никуда не денешься. Краем глаза он заметил, что две сестры замерли, как статуи, у края кровати. Догадываются ли они, что в ближайшие часы успех его вечернего дежурства, а, возможно, и вся карьера, поставлены на карту?
Дальше происходящее Дэвид воспринимал как в странном сне. Рука медленно протянула карту Мерчадо Хатнеру, и палец, указывающий на отвратительную и обезличенную строку, казался принадлежащим не ему, а кому-то другому.
Глаза Хатнера гневно устремились на операционную сестру, потом они встретились с глазами Дэвида и снова сверкнули в сторону бедной женщины.
– Миссис Байэрд, – прорычал он, тыча картой в палатную сестру, – я хочу знать, кто отвечает за то, что не обратил мое внимание вот на это. Кто бы это ни был, сестра или секретарь, в понедельник утром чтобы она была у меня в офисе. Ясно?
Дородная сестра, ветеран, повидавшая на своем веку немало больничных разборок, взглянула на страницу, затем пожала плечами и кивнула головой. Дэвид подумал, а дойдет ли до конца Хатнер в своей попытке отыскать козла отпущения.
– Идем, доктор Шелтон, – коротко попросил Хатнер. – Уже поздно, а у нас еще уйма больных.
* * *
Было почти десять часов, когда они прибыли на Юг-4, чтобы осмотреть последнюю больную Хатнера – Шарлотту Томас. Впервые за весь вечер Хатнер отклонился от привычной схемы обхода. Взяв карту из рук дежурной сестры, он сказал:
– Пойдем в комнату отдыха сестер, Дэвид. Нас ждет мой самый трудный пациент. Я хотел бы поговорить перед тем, как отправиться к ней. Может быть, кто-нибудь принесет нам по чашке кофе. – Последняя фраза явно адресовалась к сестре, которая молчаливо улыбнулась. – Мне послабее и без сахара, а доктору Шелтону?..
