– Я могу вам помочь? – встретила его в дверях другой операционной дежурная сестра в широком халате, который не в состоянии был скрыть ее мощную, как у защитника в американском футболе, конституцию. Бирюзовые глаза из-под косынки в цветочек глядели на него изучающе.
Держись уверенно, сказал себе Дэвид. Изобрази неподдельный ужас от того, что тебя не узнали. Он пытался подобрать какой-нибудь грозный ответ, когда Хатнер, склонившийся над столом, поднял голову и проговорил:
– А... Дэвид, добро пожаловать. Эдна, это доктор Шелтон. Помогите ему, пожалуйста, встать... вон там, позади доктора Брюстера. – Он кивнул в сторону врача, стоявшего по другую сторону операционного стола.
Дэвид ступил на подставку для ног и взглянул на сделанный надрез.
– Все началось с простого шва при кровоточащей язве, – пояснил Хатнер, не подозревая или по крайней мере не признавая, что он задерживается с обходом, – когда мы проникли внутрь, но я, тем не менее, решил довести до конца резекцию половины желудка и анастомоз по Билроту.
Дэвид обратил внимание на то, в каком порядке Хатнер произнес местоимения, и решил подумать об этом на досуге.
Через несколько секунд рабочий ритм, прерванный с появлением Дэвида, восстановился. Ему с первого взгляда стало ясно, что сосредоточенность Хатнера, его уменье и самоконтроль – экстраординарны. Ни одного лишнего движения или слова. Ни малейшего проявления нерешительности. Несмотря на то, что в комнате находились и другие, исполняющие свои партии, он, вне всякого сомнения, был дирижером и главным солистом.
Внезапно ножницы, поданные хирургической сестрой, выскользнули из руки Хатнера и с шумом, похожим на небольшой взрыв, упали на пол. В серо-голубых глазах хирурга мелькнул гнев.
– Черт возьми, Джинни, – зло бросил он. – Поаккуратней!
Сестра замерла, затем пробормотала извинение и осторожно подала ему вторые ножницы. Глаза Дэвида чуть сузились от удивления, поскольку ему было хорошо видно, что она не виновата. Он взглянул на стенные часы. Семь тридцать. Хатнер, выходит, оперирует двенадцать часов подряд.
Через минуту Хатнер критически осмотрел результаты своей работы и повернул затекшую шею.
– О'кей, Рик, она твоя, – сказал он врачу-стажеру. – Берись за дело и доводи его до конца. Стандартная послеоперационная методика. Я не думаю, что ей потребуется аппарат, но решай сам, что делать и когда она сможет оставить послеоперационную палату. В случае чего, обращайся к доктору Шелтону. Он подменит меня, а я отправляюсь на конференцию по сосудистым болезням в Кейп-Код. Есть вопросы?
Дэвиду показалось, что в глазах хирургической сестры он уловил возросший интерес. Реальный или воображаемый, этот взгляд немедленно возродил в нем возбуждение, связанное с тем, что готовят ему ближайшие три дня.
Хатнер отошел от стола, одним движением освободился от перепачканного кровью халата и перчаток и направился в" комнату отдыха. Следом за ним вышел Дэвид. Вместо того, чтобы рухнуть в ближайшее мягкое кресло, как предполагал Дэвид, Хатнер приблизился к своему шкафу и вытащил трубку с кисетом. Он набил пеньковую трубку тонкой работы и раскурил ее, и только тогда опустился в кожаное кресло. Затем движением руки пригласил Дэвида сесть на софу.
– Тернбуллу следовало бы направить на операцию эту женщину два дня назад, – проговорил он, имея в виду терапевта, который не сумел остановить кровотечение язвы. – Наверняка мне не пришлось бы браться за нее, поступи он так. – Хатнер закрыл глаза и принялся потирать нос тщательно наманикюренными, изящными пальцами.
Шестидесяти с небольшим лет, высокий, угловатый, с темными, посеребренными на висках волосами Хатнер в мельчайших деталях напоминал одного из тех патрициев, которых так любят изображать газеты и журналы.
– Я слышал много хорошего о твоей работе от сестер из операционной, Дэвид, – сказал Хатнер с ярко выраженным акцентом жителя Новой Англии.
Приятные вещи... Дэвид несколько секунд оценивал комплимент. Это было реакцией, выработанной почти восемью годами общения со снисходительными журналистами и притворно заботливыми коллегами. Дэвиду не нравилась эта черта в людях, но ничего не поделаешь. Однако он был уверен, что Хатнер льстит искренне.
– Спасибо, – поблагодарил он. – Но, если вы заметили, меня не все знают. Я хочу сказать, что нельзя судить по одной операции за две-три недели. – Его слова не прозвучали упреком, это было простое изложение факта. Дэвид знал, что Хатнер может совершить в пятнадцать раз больше тяжелых операций, чем он.
– Терпение, Дэвид, терпение, – заметил Хатнер. – Ты помнишь, что я говорил тебе, когда ты пришел ко мне устраиваться на работу? Помни, врачей постоянно возносят на пьедестал, поэтому они постоянно находятся под тщательным наблюдением. – Он медленно пошевелил пальцами, подбирая слова. – Проблемы, такие как... а... с которыми столкнулся ты, не легко забываются в медицинских кругах. Они говорят о твоей странности, а многим докторам это не нравится. Просто делай свою работу хорошо и добросовестно, как ты привык делать, и пациенты пойдут. – С видом архиепископа он откинулся назад, держа трубку в ладонях.
– Надеюсь, – усмехнулся Дэвид. – Я хочу сказать, что очень благодарен вам за ваше доверие и признание. Лично для меня это очень много значит.
Хатнер отмахнулся от комплимента, хотя по выражению его лица можно было догадаться, что он его ждал и хотел услышать.
– Ерунда. Это я должен тебя благодарить. У меня камень с души свалился, когда я узнал, что мои пациенты попадут к такому энергичному и талантливому молодому турку, который присмотрит за ними во время моего отсутствия. Насколько я помню, ты проходил подготовку в Белом мемориале, не так ли?
– Да, сэр, когда-то я был там главным.
– Я так и не смог вписаться в их программу, – пробормотал, покачивая головой, Хатнер, что можно было принять за легкую зависть. – И зови меня просто Уолли. Я этими "сэрами" сыт по горло каждый день. Они годятся разве что для двора короля Артура.
Дэвид кивнул, улыбнулся и едва сдержался, чтобы в очередной раз не произнести "да, сэр".
Хатнер вскочил на ноги.
– Быстро приму душ и введу потом тебя в курс дела. – Он бросил испачканный халат в парусиновую корзину, вынул журнал из ящика и протянул его Дэвиду. – Взгляни на мою статью о радикальной хирургии при метастизирующей опухоли молочной железы. Мне интересно узнать твое мнение.
С этими словами он направился в душевую и прежде, чем повернуть кран, прокричал:
– Ты играешь в теннис, Дэвид? Мы могли бы встретиться и немного поиграть, пока погода совсем не испортилась.
– Со штангой я справляюсь лучше, – тихо, чтобы не услышал Хатнер, произнес Дэвид и принялся просматривать статью. Напечатанная в малоизвестном журнале, она отстаивала новые принципы оперирования груди, яичников и надпочечников у пациентов с широко распространенными раком груди. В самой концепции ничего революционного не было. В отдельных случаях она уже применялась. Однако, какой бы ужасной ни была болезнь, обнародование в официальном издании радикального метода лечения, дополняемого таблицами выживания, покоробило Дэвида. Выживания. Не в это ли все упирается? Он захлопнул журнал и сунул его обратно в ящик Хатнера.
Радиочасы пробили восемь, возвещая о том, что время посещения больных вышло, когда два хирурга принялись совершать обход по западному корпусу. Ранее Дэвид уже успел посетить своих больных: десятилетнего мальчика с грыжей и Эдвину Берроуз, сорокалетнюю женщину, у которой после работы на фабрике и четырех беременностей развилось варикозное расширение вен, и ее ноги превратились в некое подобие искривленных и перекрученных корней бенгальской смоковницы.
В разных корпусах больницы у Уолласа Хатнера было около тридцати больных. И почти все перенесли сложные операции. Появление Хатнера на каждом этаже оказывало магическое воздействие. Шутки у поста медицинских сестер прекращались. Голоса звучали тише. Старшие сестры мгновенно материализовались и с картами больных сопровождали их по палатам. Ответы на резкие вопросы главного хирурга звучали односложно или же, наоборот; выражались в безудержном нервном потоке, перегруженном информацией. Все это время Хатнер сохранял изысканные манеры, быстро переходя от одной койки к другой, не проявляя ни малейшего признака усталости, которая могла свалить с ног любого. Этот человек уникален, был вынужден признать Дэвид. Феномен.
