допускать происходящее. Меня снова начинает трясти, я дрожу всем телом. Меня тошнит, у меня болит живот. Я спотыкаюсь на каждом шагу. Мы ждем в белой комнате. Входит какая-то женщина. Совершенно не помню ни ее лица, ни голоса. Помню только некоторые ее слова, ее печальный взгляд. Серьезные последствия. Тело повреждено. Тяжелое зрелище.
— Вы не обязаны опознавать его тело, мадам Люзен. Родителям вашего мужа сообщили. Они приедут с минуты на минуту. Они могут взять это на себя.
Она меня предостерегает, но я повторяю, что хочу его увидеть, должна его увидеть. Мой ум начинает понимать. Умер. Он умер. И я этого не признаю. Мне достаточно увидеть его, поговорить с ним, чтобы рассеять это чудовищное недоразумение.
— Мадам Люзен, в вашем состоянии благоразумнее было бы предоставить это вашим свекру и свекрови…
Я ее не слышу. Я снова и снова требую, все более яростно:
— Я хочу его увидеть!
Если я его не увижу, никогда не смогу им поверить.
Совершенно не помню обстановку, расположение морга, были ли там другие тела. Вижу только шлем мотоциклиста, лежащий на полу, и байкерскую куртку на вешалке. Ступни, не прикрытые простыней. Я понимаю, что это он. У него большие пальцы намного длиннее остальных.
— Мадам Люзен, если вам нехорошо…
Я не заметила, что вцепилась в стол, на котором покоился Бенжамен. Я смотрю только на белую корзину, в которой лежат его грубо разрезанные вещи. Белая футболка и джинсы в пятнах крови. Одна кроссовка. Его коричневый веревочный браслет, привезенный из Бразилии, его обручальное кольцо.
— Мадам Люзен? Может быть, сядете?
На меня уставились три пары глаз. Я упрямо мотаю головой. Я отказываюсь видеть кровь на его одежде. Я гоню ее из ума. Я сосредоточена на браслете. У меня такой же на щиколотке. Браслет, бразильский браслет, такой же самый… Чья-то рука приподнимает белую простыню, замирает, в меня всматриваются. Я улыбаюсь. Это совершенно невероятно, но я улыбаюсь, чтобы они продолжали, чтобы показали мне тело Бенжамена, чтобы перестали его от меня прятать, чтобы они не вывели меня обратно в маленький зал ожидания, не дав мне увидеть его собственными глазами. Наконец, я улыбаюсь, потому что совсем потеряла голову.
Я слишком поздно понимаю, что больше никогда не смогу дать задний ход, что после того, как эта картина отпечатается в моем сознании, именно она и будет днем и ночью меня преследовать. Я буду видеть ее, а не Бенжамена в тот момент, когда я сказала ему, что беременна, или когда мы занимались любовью. Нет, я буду видеть искалеченное, окровавленное тело Бенжамена, его широко открытые глаза.
Лицо, слава Богу, не изуродовано, его защитил шлем. На шее лиловые разрывы, наверное, от ремешка, удержавшего шлем на голове. Одна рука лежит в странном, анатомически неестественном положении, как будто согнута в неправильную сторону. Торс — то немногое, что мне видно, — раздавлен, ребра проломлены, перекошены. Не знаю, уцелел ли хотя бы один орган. Женщина, судмедэксперт, составляет список. Она еще не вскрывала его тело, она сделает это вечером, но по наружным ранам и по цвету кожи в определенных местах она уже составила себе представление о том, что произошло. Селезенка разорвана. Печень раздавлена. Правое легкое, вероятно, пробито ребром.
Меня рвет на белый стол, на тело Бенжамена. Меня поддерживают. Черная дыра.
Несколько минут спустя я прихожу в себя от боли схватки. Не от раствора глюкозы, который ввели мне в вены, и не от прохладных перчаток, которые положили мне на лоб. От сильной боли глубоко внутри у меня перехватывает дыхание. Я на третьем этаже больницы, в отделении гинекологии. Между Бенжаменом и мной пять этажей.
Вроде бы все в порядке, обо мне и о моем ребенке заботятся, схватки спровоцировал сильный стресс, который я испытала, но опасаться нечего, они должны утихнуть. Ребенок не готов родиться, а мне надо отдохнуть и постараться расслабиться.
— Бенжамен…
Чья-то рука у меня на лбу.
— Сейчас придут ваши свекор и свекровь. Сохраняйте спокойствие, мадам Люзен. Думайте о вашем ребенке.
Теперь я молчу, но не потому что я такая уж послушная, а потому что боль снова навалилась и не отступает. Потому что я не могу в это поверить. Бенжамен здесь, а через секунду его нет. Праздник музыки. Поужинать в городе. Пить лимонад. Взрывается петарда. Мотоцикл резко сворачивает. Грузовик. Изувеченное тело. Широко открытые глаза. Мне трудно дышать. Они, должно быть, это замечают, потому что втроем окружают меня и просят успокоиться. Один мужчина и две женщины. Я не могу сейчас рожать, говорят они, ребенок еще лежит головкой кверху, еще не время.
— Понимаете, мадам Люзен? Еще не время. Постарайтесь расслабиться, дышите спокойно. Боль пройдет, и вы вернетесь домой, хорошо?
Однако они обмениваются тревожными взглядами, смотрят на монитор. Я зову Бенжамена, Анну, Ришара, кого угодно, я чувствую — что-то неладно, и мне надо, чтобы они были рядом.
Врачи не в силах меня успокоить. Я начинаю задыхаться. Мужчина повышает голос, чтобы я его услышала.
— Я сейчас схожу за ними, хорошо?
Но он не возвращается. Идут минуты. За окном стемнело. Я считаю. Три. Четыре. Пять. Шесть. Снова шесть схваток. Мне же сказали, что они пройдут… Но все наоборот. Одна из двух женщин уходит, возвращается с более опытным врачом. Он тоже странно смотрит на монитор, хмурит брови.
— Похоже, сердцебиение
