в узел потускневшие светлые волосы. А потом подстерегаю звуки. Приближающийся шум машины.
Позже — звук мотора. Затем — скрип гравия под колесами. Затем хлопают дверцы. Я открываю и с облегчением убеждаюсь, что уже стемнело. Дни становятся короче.
Они вроде бы обрадовались, увидев меня в розовой блузке на крыльце. Наверное, я неплохо выгляжу. Или не очень плохо. Они тоже постарались выглядеть живыми. На Анне серо-бежевое платье и золотистые сандалии. Ришар в темно-синих бермудах.
— Здесь прохладно! — говорит Анна, обнимая меня.
— Я дам вам что-нибудь теплое.
И Ришар в свой черед меня обнимает. Он высокий и темноволосый, как Бенжамен, с такими же светло-карими глазами. И правда прохладно. Я не выходила из дома после того, как пришло письмо от нотариуса, но теперь и сама чувствую, что похолодало.
— Не надо было ничего привозить. Входите.
Они дарят мне букет. Светло-розовые, лиловые, ярко-красные цветы. Я думаю, что для моего дома здесь слишком много красок, я еще не готова видеть их перед собой. Завтра придется выбросить букет. Но пока что я рада видеть Анну и Ришара в своем доме. Они не обсуждают старомодную обстановку, только говорят, войдя в большую комнату, что здесь очень вкусно пахнет.
Ни тот, ни другая не просят показать им дом или сад. Наверное, и в них еще недостаточно огня, чтобы пробудилось хоть какое-то любопытство. Анна кладет цветы на стол, рядом с кувшином, спрашивает, где туалет. Ришар остается стоять в кухне. Кашлянув, он протягивает мне пластиковый пакетик с зеленым крестом.
— Что это…
И я понимаю, что это снотворное.
— Анна принимает те же таблетки, — уточняет Ришар.
Благодарю его и убираю их в шкафчик над раковиной. Я ни о чем не спрашиваю, но он прибавляет:
— С ней работает психолог.
Я киваю, и мне кажется, что я ему улыбаюсь. Не уверена, что мне это удается. Он показывает на мой живот. Под бледно-розовой блузкой уже и следа не осталось от прежней жизни. Мой живот растаял. Осталась только кожа, дряблая, в складках, она никак не подтянется. Кожа и ужасный шрам.
— Инфекции больше нет?
— Нет, все прошло.
Я стараюсь не смотреть на шрам, но все же вижу его каждый день. Он перестал быть пугающе красным и сочиться желтоватым гноем. Теперь он порозовел и все больше расплывается. Со временем он побледнеет, но так и останется заметным, и я этого хочу.
Анна возвращается в кухню, и мы перестаем шептаться.
— У тебя здесь просторно…
Это все, что она способна сказать о моем убогом жилище, и я ее понимаю.
За ужином мы можем говорить только об одном. Могила Бенжамена. Письма с соболезнованиями и прочими проявлениями сочувствия, полученные Анной и Ришаром. Дипладения, которую они разместили на надгробной плите. Думаю, им легче от того, что они со мной, только со мной, и не надо притворяться, можно говорить только о его смерти и больше ни о чем.
— Две недели назад к нам приходили полицейские. Хотели узнать, будем ли мы предъявлять иск к неизвестному ответчику из-за петард.
Они внимательно смотрят на меня. Ждут, что я выскажу свое мнение. Я пожимаю плечами.
— Не знаю… Толку от этого…
Анна кивает.
— Я так им и сказала, но, знаешь… хотели тебя спросить.
Они рассказывают, что в газете появилось сообщение о запрете использовать петарды вблизи дорог, если движение не перекрыто.
Мы снова замолкаем, и я, воспользовавшись паузой, собираю тарелки и начинаю раскладывать фруктовый салат по керамическим мисочкам.
— Аманда, и еще у нас есть новость для тебя.
Я замираю, ложка зависает над салатником. Это говорит Анна, и глаза у нее наполняются слезами. Она не знает, как продолжать, и тогда Ришар спокойно произносит:
— Янн хотел сказать нам об этом на семейном барбекю четырнадцатого июля… но после несчастного случая и всего, что было потом, он… ему пришлось это отложить.
Ему тоже необходимо сделать паузу, чтобы взять себя в руки. Я жду.
— Мы не хотели скрывать это от тебя, но знали, что непросто будет тебе сообщить. Мы не хотели говорить об этом по телефону…
Анна кладет ладонь ему на руку, чтобы он замолчал, она хочет продолжить сама, хочет взять это на себя.
— Девочки должны были родиться с разницей в несколько месяцев. Так хотели Кассандра и Янн…
У меня начинают дрожать руки. Я не уверена, что понимаю. Я перестаю дышать.
— Они ждут ребенка. Девочку. Она родится в январе.
Фруктовый салат приторный, почти несъедобный, но никого это не волнует. Сегодня вечером мне хочется умереть. Я впервые так отчетливо это осознаю. Я люблю Янна, он вылитый Бенжамен, только моложе, и Кассандру люблю, мне нравятся ее прямота и непосредственность. Они всегда были для меня больше чем зятем и невесткой. Они должны были стать крестными Манон. Но сегодня вечером
