все установленные рекорды, во всех стилях и позициях, а потому, что сделал потрясающее открытие: всякая муха может быть поймана, если атаковать ее в лоб.
И сразу стало неинтересно и даже скучно продолжать возню с мухами. Да и утомительна эта охота, особенно если мухи разгуливают по потолку.
Он выходил во двор, бродил по желтому, раскаленному солнцем песочку и с удовольствием воображал, что находится в центре Сахары, и шелковица, в ветвях которой резвятся воробьи, — это роскошная пальма пустыни, а курятник — настоящее логово льва. Но «лев», не сознавая своего величия, мирно кудахтал, восседая на яйцах. Разочарованный Эмиликэ бросался в шезлонг и искал блох в мохнатой шерстке щенка. После этой работы, отдохнув часок-другой в доме на диване, он снова выходил во двор.
«Буду вести дневник, — решил Эмиликэ, — многие ребята ведут дневники; и интересно и не помешает отдыху».
На обложке толстой тетради он написал с завитушками и украшениями: «Дневник приключений и происшествий».
Верный принятому решению, начиная со следующего дня он записывал:
2 ИЮЛЯ. Сегодня было жарко. Больше нечего отметить.
3 ИЮЛЯ. И сегодня жарко.
4 ИЮЛЯ. Думаю, что завтра будет еще более жарко.
5 ИЮЛЯ. Какая жара! Папа просит, чтобы я написал ему.
Напишу длинное-предлинное письмо.
6 ИЮЛЯ. Слишком жарко. Я смог написать только несколько строчек. Пошлю открытку.
7 ИЮЛЯ. Ужасно жарко! Папе нечего написать. Пошлю красивую открытку с приветом.
8 ИЮЛЯ…
Страница дневника осталась чистой. И, хотя с этого дня ни строчки не прибавилось в дневнике Эмиликэ, в тот день, когда было «ужасно жарко», в его жизни произошло нечто «ужасно интересное».
В воскресное утро Эмиликэ проснулся, как обычно, около десяти, совершенно разбитый. Всю ночь ему снилось, что он наседка и сидит в гнезде на жестких, вонзавшихся ему в бока, угловатых яйцах. Кое-как поднявшись с постели, он увидел, что спал на толстой, твердой книге. Как попала эта книга в кровать, он не помнил. Решив ничего не читать во время каникул, Эмиликэ почти не брал книг в руки, а если изредка раскрывал книгу, то начинал клевать носом, не дочитав страницы. Но в этот раз, наугад, рассеянно пробежав глазами по строчкам, он вдруг почувствовал, что у него засосало под ложечкой. Эмиликэ прочел всю страницу, не пропустив ни слова, и снова стал перечитывать. От холодного пота взмокла на спине пижама.
— Миликэ, Миликэ, ты что, не слышишь? Кофе стынет!
Мальчик дрожащими руками вырвал триста шестьдесят седьмую страницу и, сунув ее в карман полотняных штанов, подошел к столу. К еде он почти не притронулся. Белый хлеб с маслом и медом отдавал мылом, кофе застревало в горле…
— Что с тобой? Ты болен? — тревожилась мама. — Ты так плохо стал есть… Может быть, позвать доктора?
Эмиликэ побелел.
— Нет… нет… я поем позднее…
Во дворе он развернул вырванную страничку:
— «Прогре… прогрессив… прогрессивный паралич, — прочел он снова, запинаясь, и рухнул в шезлонг. — Болезнь начинается обычно летом, во время жары, и сопровождается наступлением общей слабости и потерей аппетита. Переносчиком болезни являются мухи… Заболевший становится нервным и раздра… раздражительным… Он быстро устает… Появляется дрожь в коленях… Глаза воспаленные и красные, язык сухой и белый. Часто сводит челюсти… Через несколько дней отнимаются конечности и затем наступает смерть…»
Эмиликэ слабо стонал и изредка высовывал язык. Колени его дрожали… Он попробовал разжать челюсти и не мог… Снова перечитывал страничку и чувствовал, что у него опухают веки. Недаром за завтраком ему казалось, что ноги почти отнялись…
Он всхлипнул:
— Через несколько дней я умру… умру… умру…
Когда, наконец, он поднялся с шезлонга, ноги стали совсем деревянными. С трудом он подошел к зеркалу. Глаза красные, язык белый. Он погиб…
Эмиликэ больше не поднимался на чердак и не спускался в погреб. Он не гулял по дворику и даже не заметил, как «львица» из курятника вывела пятнадцать пушистых цыплят… Целыми днями он лежал в шезлонге и со страхом ждал, когда совсем отнимутся ноги. Потом в карманное зеркальце, с мышатами на обратной стороне, рассматривал язык, глаза, челюсти… Все ясно — у него паралич. Он умрет. Он ничего не скажет маме. Но отцу… отцу напишет только одно слово: «прощай»… При этой мысли он не мог сдержать слез. Потом достал зеркальце: какие красные, опухшие глаза!
«Я попрошу, — думал Эмиликэ, — чтобы на могилу мою положили похвальную грамоту и ту грамоту, которую я получил на конкурсе драмколлективов». Вытянувшись в шезлонге, сжав на груди руки и закрыв глаза, он чувствовал, как цепенеют руки и ноги… Он ждал смерти.
В такой позе застал его Фулга, товарищ по классу.
— Что с тобой, Миликэ?
— Я… я отдыхаю…
— Ты болен?
— А… что… это… очень заметно? — пробормотал Эмиликэ.
— Ты нигде не бываешь уже три недели. И бледный какой-то, глаза распухли…
— А язык?.. Посмотри.
Эмиликэ высунул язык и снова бессильно упав в шезлонг, сказал загробным голосом:
— Ты первый, кто об этом узнает. Дай мне честное пионерское, что никому не скажешь. Через несколько дней я умру…
— Что-о?!
Эмиликэ достал из кармана и протянул Фулге смятый листок из злополучной книги.
— После моей смерти позови на похороны всех товарищей. Даже Джику и Черчелару… Я простил им, хотя, знай, они неправы…
Дальше продолжать он не мог… Челюсти у него сводило, губы дрожали, и крупные слезы катились прямо в карманы рубашки.
Но Фулга вдруг хлопнул ладонью по листку и так громко расхохотался, что куры закудахтали и шарахнулись в стороны, а воробьи с шумом поднялись с веток шелковицы.
— Чудак, ну чудак… ха, ха, ха… Да ведь это из книги по ветеринарии. Болезни лошадей. Разве ты не видишь?
Эмиликэ чуть приподнялся и открыл глаза.
Действительно, в левом нижнем углу страницы было напечатано мелким шрифтом: «Ветеринарная медицина. Болезни лошадей».
Быстрее молнии Эмиликэ вскочил и вбежал в дом.
Торопливо отбросив несколько книг, он увидел ту самую толстую книгу в жестком переплете… «Болезни лошадей»… Да, она на самом деле именно так называлась. Он взглянул в большое стенное зеркало и увидел позади Фулгу, корчившегося от хохота. Эмиликэ всего передернуло от обиды.
— Смотри не подавись! — закричал он.
Рванул какую-то страницу из противной книги, скомкал ее, хотел закричать, завыть, но вдруг засмеялся; нет, не засмеялся, а, как сам он потом рассказывал, «заржал» по-лошадиному дико, оглушительно. Нет, ни один паралитик не смог бы так заразительно, от всего сердца хохотать.
— Вечером у нас
