class="p1">– Воздух – лучшее лекарство! – объявлял он, наматывая мне на шею колючий шарф.
«Лучшее лекарство – это кресло, книжка и сладкий чай с мёдом, сгущёнкой, вареньем и сдобной булкой, намазанной маслом», – думала я. Но вслух сказать об этом не решалась. Папа всё равно бы не понял…
– Толкайся! – кричал папа. – Палками сильнее толкайся!
Я толкалась очень сильно. Только почему-то безрезультатно.
– И руки! Руки не выбрасывай вперёд!
Опять эти руки! Их всё время хотелось куда-нибудь выбросить! Они мешались, путались под ногами и разбегались от меня в разные стороны.
– Эх ты! Смотри, как надо!
Папа мчался по лыжне, красиво отталкиваясь палками, и исчезал за горизонтом в снежной туманной пелене…
А потом мы карабкались в гору.
– Можно подниматься лесенкой, – объяснял папа, – это когда ноги параллельно. А можно ёлочкой…
Слово «ёлочка» мне нравилось больше. И я вслед за папой пыталась штурмовать гору с ходу, в один лихой разбег. Только вместо ёлочки у меня получалась какая-то раскоряка. Лыжи скользили назад и наезжали друг на друга. Палки бестолково тыкались в снег. Зад перевешивал меня и тянул за собой вниз, в сугроб.
– Быстрее! – кричал мне сверху папа. – Выше! Сильнее!
Я не знала, зачем он это кричит. Ни быстрее, ни сильнее у меня всё равно не получалось. Выше – это, конечно, да. Выше я всё-таки продвигалась – очень медленно и с большим трудом. Я вползла на гору запыхавшаяся, мокрая, вся до макушки облепленная снегом. Папа за шиворот вытянул меня на вершину.
– А теперь, – сказал он, разворачивая меня лицом к спуску, – поехали вниз!
Зачем?!! Мне хотелось рыдать от обиды и возмущения. Зачем я полчаса тащилась в эту гору?!! Чтобы вот так развернуться и…
– Ну, – спросил папа. – Готова?
Не готова!!!
– И-и-и!!! – скомандовал папа и лихо оттолкнулся от горы палками.
И-и-и!!! – взвизгнул под папиными лыжами снег. Взметнулись фонтаны колючей белой пыли. Папа подпрыгнул и в одно мгновение скрылся внизу, под снежным склоном.
– Давай! – махал мне варежкой снизу. – Колени согнула! Палками оттолкнулась!
Я сгибала колени и не двигалась с места.
– Давай! Съезжай! Палками…
Папа внизу горы был маленький, как гномик. Мне было страшно смотреть на него сверху. И оставаться одной на горе было страшно. И ехать страшно. И…
– Палками! – пищал снизу гномик-папа, подпрыгивая от нетерпения. – Отталкивайся палками!
И я оттолкнулась… У меня просто не было другого выхода. Сначала палками. Потом лыжами. Коленками. Локтями. Боками. Я летела с горы кувырком и отталкивалась, отталкивалась, отталкивалась…
– Ну и кто так съезжает? – спросил папа, когда к его ногам прикатился большой снежный ком.
Из кома торчали сломанные лыжи, палки и кусок моего колючего вязаного шарфа. Внутри кома была я. За шиворотом у меня был снег. И в ботинках снег. И в ушах. И в носу. И ещё ужасно болело и стреляло в большом пальце на правой руке.
– Это у тебя просто варежки полиняли, – объяснил мне папа, когда я с трудом стянула с руки мокрую заскорузлую рукавицу.
Варежка была зелёная. Палец – тёмно-синий, как баклажан.
– Пройдёт, – вынес вердикт папа, внимательно оглядев мою конечность и подув для порядку на баклажановый палец. – Ты, главное, не реви.
Почему это главное, я так и не поняла. Но всю дорогу до дома стискивала зубы и старалась держаться настоящим героем. Как Маресьев.
– Ах ты моя бедненькая! – всплеснула руками мама, увидев на пороге сломанные лыжи, меня, моё героическое лицо и не менее героический палец, который я тут же сунула ей под нос. – Больно?!!
О-о-о-о-о-о!!! Мне было больно! Ужасно больно! Боль пульсировала, стреляла и разрывала на части мой синюшный многострадальный палец. Я уткнулась маме в живот и разрыдалась – исступлённо, с облегчением и чистой совестью. С мамой можно было плакать сколько угодно: она жалела меня, гладила по голове и нежно целовала в макушку.
– Вот до чего доводит ваше женское сюсюканье и жалость, – проворчал папа. – Пока домой шли, слезинки не проронила. Ей же совершенно не больно!
Палец оказался сломан в двух местах. На него наложили шину, забинтовали, и целый месяц я ходила с рукой на перевязи, как тяжелораненый боец.
– Не боец, а спортсмен, – уточнял папа. – У нас, у настоящих спортсменов, тоже бывают всякие травмы. Ничего, до лета заживёт!
Папа ободряюще похлопывал меня по плечу и строил планы на весну и лето.
– На велосипеде будем кататься. В длину прыгать на три метра. С разбега – на пять. Плавать в пруду и в речке. Мяч метать. В общем, как говорили древние греки, сitius, аltius, fortius! Знаешь, что это такое?
Я, конечно, не знала.
– Быстрее, выше, сильнее! Девиз Олимпийских игр!
«Быстрее! Выше! Сильнее!» – плакат с разноцветными кольцами и весёлыми, бодрыми буквами красовался прямо напротив огромной, высотой пять метров, прыжковой вышки. Я стояла на самом краю этой вышки в купальнике, разглядывала и плакат, и маленький голубой квадратик бассейна далеко внизу, у меня под ногами.
– Давай! – махал рукой снизу Вениамин Петрович и свистел в свой свисток. – Прыгай!
Я стояла и не прыгала.
– Не бойся! – кричали снизу, с бортика, отважные герои, уже совершившие головокружительный бесстрашный полёт.
– Чего встала? Быстрее давай, – нетерпеливо напирали на меня сзади.
Теперь я поняла. Вот как чувствует себя загнанный зверь! Сзади – охотники в купальниках и плавках. Впереди – капкан с водой. И выхода нет.
– Прыгай! – кричал Вениамин Петрович. – Где твоя спортивная злость?
Злость, как ни странно, оказалась на месте. Правда, не совсем спортивная. Я разозлилась так… так сильно я разозлилась… мне захотелось спрыгнуть прямо Вениамину Петровичу на голову, на его розовую, блестящую, самоуверенную спортивную лысину…
И я шагнула…
У-у-у-у-ух!!! Я провалилась в пропасть. Внутри стало щекотно. Все внутренности подпрыгнули кверху и застряли в горле немым криком. Я летела целую вечность…
Бам-м-м-м-м!!! Вечность закончилась. И полёт мой закончился. Не на голове Вениамина Петровича – ему на этот раз повезло. Я стукнулась о воду пятками, коленками, локтями, животом… вода оказалась твёрдой, как асфальт…
Мяч стукнулся об асфальт и отлетел куда-то далеко в кусты.
– Кто так метает? – заволновался папа. – Куда ты целишься? И где теперь его искать?
Не скажу. Хоть и вижу прекрасно: вон он, закатился под зелёный лопух, притаился, как серая мышка. И я притаилась…
– А! Вон он! Под лопухом! – обрадовался папа. – Ну что ж…
Папа весело и энергично потёр руки. Я полезла за мячом…
Опять была суббота, месяц май. Палец к этому времени зажил. Мы метали мяч на школьном стадионе.
– Руку выше! – кричал папа. – Ещё выше! А теперь назад! Да не
