так… таким взглядом оглядела она всю мою весьма далёкую от спорта фигуру… словом, сразу стало ясно: про краски и кисточки можно забыть навсегда и рисовать здесь никто не собирается.
– Иди переодевайся. – Папа выдал мне пакет с гимнастической формой и подтолкнул в сторону раздевалки.
Ангелина Ивановна дунула в свисток.
– Подберите свои котлеты! – командовала она, дирижируя строем таких же нескладных, как я, художественных гимнасток в чёрных гимнастических купальниках.
В этом строю я была третьей с конца. Купальник нещадно давил мне бока и врезался в подмышки.
– А теперь пошли-и-и!!! Спина прямая! Котлеты не торчат! Носок тянем! Тянем носо-о-ок!
Я тянула носок, выпрямляла спину, втягивала в себя свою котлету. Котлета не хотела втягиваться, выпирала из купальника толстым тугим животом.
– Наелись булочек! – ругалась Ангелина Ивановна. – Развесили по бокам котлеты!
У самой Ангелины Ивановны котлета была ничуть не хуже нашей. Но при этом она как-то умудрялась легко и непринуждённо подскакивать, размахивать лентой, делать стойку-мостик, с размаху садиться на шпагат.
– Кажется, художественную гимнастику включили в программу Олимпийских игр… или скоро включат… должны включить, – радостно сообщил папа по дороге домой. – Так что ты уж давай… не подведи!
Я очень старалась не подвести папу и в точности копировала походку тренера, её движения, пластику, изгибы рук.
– Из этого ребёнка выйдет толк, – снисходительно хвалила меня Ангелина Ивановна. – Только булочек надо есть поменьше.
Есть поменьше у меня никак не получалось. Такой уж у нас в доме был распорядок дня.
Утром – каша, сосиски и бутерброд с маслом и сыром. Днём – суп, компот, салат и гуляш с макаронами. Вечером…
– Ещё картошечки? – ласково спрашивала мама и подкладывала мне со сковородки шипящие ароматные шкварки.
– Какой картошечки?! – сердился папа. – У неё гимнастика!
– Подождёт твоя гимнастика, – спорила с папой мама. – Ребёнок должен полноценно питаться.
В общем, гимнастки из меня не вышло. Однажды моя котлета перевесила окончательно. Я шлёпнулась из положения «стойка-мостик». Упала прямиком на котлету. Расквасила нос…
– Больше туда не пойду! – набравшись смелости, объявила я.
– Хорошо, – неожиданно легко и быстро согласился папа.
– Как «хорошо»? – не встретив уговоров и сопротивления, я поначалу даже растерялась.
– Так, – сказал папа. – Хорошо…
Я боялась поверить своему счастью. Неужели свобода? Не надо втискивать себя в тугой эластичный купальник. И тянуть носок. И сутулиться можно, сколько влезет. И есть хоть десять булочек зараз. И, забравшись с ногами в угол дивана, читать до темноты «Остров сокровищ». И…
– …я купил тебе абонемент в бассейн!
Бассейн оказался ещё хуже гимнастического зала. В зале хотя бы сухо и не надо прыгать с тумбочки вниз головой.
– Никакого из неё не будет толку, – ругался тренер Вениамин Петрович. – Даже лицо в воду опустить не может!
– Ничего-ничего! – не сдавался папа. – Я буду её сухопутным тренером!
И они взялись за меня с двух сторон. В смысле – на воде и на суше.
В бассейне заводилой был Вениамин Петрович. Он, как его предшественница Ангелина Ивановна, свистел в свисток, заставлял отталкиваться ногами от бортика и скользить по воде, уцепившись вытянутыми руками за пенопластовую доску.
Папа занимался со мной на школьном стадионе. Он тоже купил в спортивном магазине свисток и дудел в него, раздувая щёки.
– На старт!
Я сгибалась пополам, стараясь не заступить за косо начерченную на беговой дорожке линию.
– Внимание!
Мой правый локоть прижимался к боку. Левая нога отъезжала назад, готовая к толчку. Лицо помимо моей воли принимало зверское выражение.
– Марш!
Папа дул в свой свисток, одной рукой резко взмахивал флажком, другой нажимал на кнопку секундомера. Секундомер он приобрёл в том же спортивном магазине. Мятый флажок был извлечён во время уборки из-под шкафа – он завалялся там ещё со времени празднования Первого мая.
– Руки вдоль корпуса! – кричал папа. – Колени выше! Спину прямо!
Папа молотил по воздуху руками и подпрыгивал, как кузнечик. Свисток его заливался соловьиными трелями. Я бежала стометровку.
После стометровки был кросс по пересечённой местности. Местность располагалась в ближнем лесопарке и действительно была нещадно пересечена оврагами, непроходимыми колючими кустами и цепкими корнями деревьев, которые вечно норовили поставить мне исподтишка подножку.
После кросса папа устраивал велопробег. Точнее, пытался устроить. И не совсем пробег, а…
Словом, кататься на велосипеде я не умела совершенно. Нет, когда-то в детстве, на трёхколёсном – это, конечно, да… на самокате тоже немного получалось… но тут… тут было совсем другое дело.
– Держись за руль! – пыхтел папа, подпирая спиной громоздкую конструкцию в виде меня верхом на велосипеде. – Сиди ровно! Не заваливайся!
Не заваливаться оказалось совершенно невозможно. Велосипед был огромный, старый, с проржавевшим рулём, гнутыми спицами и мужской рамой. Мои ноги еле доставали до педалей.
– Ты должна гордиться! – убеждал меня папа. – Это знаменитый велосипед! На нём ещё твой дед…
Мне было ничуть не легче от того, что мой дед… или прадед… или какой-то древний пращур-птеродактиль… Зад мой соскальзывал с гладкого кожаного сиденья. Костяшки пальцев, вцепившихся в руль, белели от напряжения. Ноги свисали с двух сторон от рамы бессильными бледными макаронинами.
– Приготовься, – кряхтел папа. – Сейчас я дам разгон. Э-э-эх!!!
Папа изо всех сил толкал велосипед. Велосипед, получив разгон, по инерции летел вперёд. Я зажмуривала глаза и кричала громко «а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!». Папа бежал сзади и кричал ещё громче:
– Крути педали! Крути-и-и!!!
Не проехав и пяти метров, велосипед встал на дыбы, словно цирковая лошадь. Я, как из катапульты, вылетела из седла…
– …педа-а-а-а-а-а-али-и-и-и-и-и!!! – откуда-то издалека, как сквозь вату, всё ещё кричал папа.
«Крути педали, крути педали, крути педали», – стучало в моей голове. Я лежала на куче щебня, сваленной у обочины. Педали весело крутились перед моими глазами. Крутились, крутились, крутились, расплывались от слёз, как в тумане. И склонившееся надо мной папино встревоженное лицо расплывалось, колыхалось, уплывало…
– Не хнычь! – подбадривал меня папа, помогая выбраться из-под велосипеда. – Ты уже большая! Не реви, я сказал!
Я изо всех сил старалась не реветь. Но получалось почему-то плохо. Точнее сказать, не получалось совсем. Я тихо хлюпала носом и тайком вытирала слёзы о папин рукав.
– Фу-у-у, – говорил папа. – Настоящие олимпионики так себя не ведут.
Ну что ж, наверное, я какой-то ненастоящий олимпионик…
А зимой мы катались на лыжах.
И папа опять говорил «не реви!» и дул на мой посиневший, распухший до невероятных размеров палец.
Но это потом было, когда я свалилась с той горы… а сначала…
Сначала я кхекала, хрипела, сморкалась и пряталась от папы под толстым шерстяным пледом. Папа вытаскивал меня за ноги из-под пледа и торжественно вручал лыжные палки.
