бросился на кухню.
– Что такое? – закудахтала Иванова и полетела, теряя тапки, вслед за папой. – Что такое?
Крынка моментально заполнилась почти до горлышка.
Упс-с-с! И всё. Бак присмирел и перестал плеваться вареньем, будто почувствовал, что к нам пришло подкрепление. На кухне стало тихо, словно и не было только что этого дикого извержения и буйной кулинарной вакханалии.
– Ура! – ещё раз сказал папа и гостеприимно протянул крынку Ивановой. – Извольте отведать!
Иванова зачерпнула ложкой, сунула её в рот, сморщилась, закатила к потолку глаза, поперхнулась.
– Чт-т-то это?! И что вообще у вас тут происходит?
Недоумённым взглядом Иванова обвела раздавленные на полу ягоды, рассыпанную муку и гречку, рваные бумажные пакеты, яркие липкие лужи.
– Да вот, варенье…
– Варе-е-енье?!!
– А что? Не похоже?
– Да как-то не очень… не распробовала…
– Да вы берите! Дома распробуете…
С видом щедрого дарителя папа принялся настойчиво совать крынку в руки Ивановой.
– …с чаем!
– А как же… сметанка-то… – отбивалась от папы Иванова.
– Какая сметанка! – наседал на Иванову папа. – Ешьте лучше варенье! Полезнее!
Иванова в обнимку со своей крынкой пятилась задом из кухни.
– …можно с хлебом, – продолжал вытеснять Иванову папа, – можно с селёдкой… с сосисками вместо горчицы…
За Ивановой с грохотом захлопнулась дверь.
– А с этим что будем делать? – Папа обвёл затравленным взглядом наше заполонившее кухню богатство. – Скоро мама вместе со своей причёской придёт…
Мама вернулась из парикмахерской красивая и весёлая (я заметила, это вообще как-то всегда взаимосвязано).
– Варенья хочешь? – осторожно спросил её папа.
– Не откажусь. – Мама кокетливо повела плечом и поправила золотистый локон наманикюренным пальцем.
– Оно это… брусничное…
– Я помню, – кивнула мама и направилась к буфету за чашкой.
– Я сам, сам, – кинулся ей наперерез папа. – Ты садись давай, угощайся…
…Весь оставшийся вечер мы пили чай. Я намазывала вареньем то пряник, то сладкую булку. Папа щедро сдабривал им колбасу и свиной окорок. Мама ела просто так – из блюдца, маленькой ложечкой.
– А что? – говорила она. – Очень даже вкусно! Я бы даже сказала – эксклюзивно!
Улыбалась. Хвалила нас с папой. Просила положить ещё добавки.
А всё остальное было совершенно неважно.
И то, что тапки с противным чавканьем липли к впопыхах замытому полу. И что грязная плита была живописно задрапирована маминым фартуком. И все перемазанные вареньем кружки и салатники в панике распиханы по полкам буфета и холодильника, а кое-что надёжно утрамбовано под платяной шкаф. А в самом шкафу притаился наш знаменитый бак: вымыть его мы тоже, конечно, не успели.
Когда-нибудь… наверное, уже скоро… мама допьёт свой чай. И скажет: «Пора приниматься за ужин». И сдёрнет с плиты фартук. А потом заглянет в холодильник. И откроет буфет. Или вдруг захочет переодеться, пойдёт в комнату, раскроет шкаф. И тогда…
Впрочем, какая разница, что будет тогда. Главное, сейчас у мамы маникюр. И причёска. И хорошее настроение. И она сидит и пьёт чай с нашим эксклюзивным вареньем.
И зачем её понапрасну расстраивать…
Молочные пенки, компот и собачий хвост
Не люблю ходить строем.
Раз, два! Три, четыре! Кто шагает дружно в ряд? Пионерский наш отряд! Ни ряд не люблю, ни отряд…
И ещё хором петь не люблю. Не потому, что у меня нет голоса, хотя его, конечно же, нет, и где ж его возьмёшь, если его отродясь не бывало? В хоре и без голоса прожить можно, просто рот открывай, и все дела, всё равно никто не заметит. Просто не люблю я открывать в хоре рот, и всё тут, хоть ты тресни.
Наверное, я потому и в лагерь ездить никогда не любила. Там все поют хором, ходят строем, руки моют по команде, в туалет – по свистку. И ещё подъём в семь утра.
Вдох глубокий, руки шире,
Не спешите, три-четыре,
Бодрость духа, грация и пластика,
Общеукрепляющая,
Утром отрезвляющая,
Если жив пока ещё, гимнастика.
Каждое утро хриплый голос рвался из всех динамиков, расталкивал нас в своих постелях, срывал одеяла, выдёргивал из-под головы подушки.
Никакой бодрости духа у меня от этого не прибавлялось. Даже совсем наоборот. Хотелось зарыться с головой в подушку и тихо плакать там, как в крысиной норе. Тоскливо у меня было на душе от этой песни.
– Ты что? – сказал бы мне на это папа. – Это ж сам Высоцкий!!!
Он этого Высоцкого так обожал, что прямо боготворил. Мог слушать его хоть целый день, прильнув к магнитофону ухом.
Только у папы в магнитофоне был какой-то другой Высоцкий. Он пел про баньку, которую почему-то надо протопить по-чёрному; про охоту на волков; привередливых коней, несущихся вдоль обрыва по-над пропастью; ещё про нежную правду и грубую ложь. Эту песню я любила больше всего. И ещё мне нравилось про то, как кто-то порвал парус. И про хрустальный дом на горе. И много ещё чего мы с папой слушали, склонившись над магнитофоном – он у папы был совсем старенький, кашлял и хрипел не хуже самого Высоцкого.
А здесь, в лагере… здесь про парус и коней не включали. Здесь Высоцкий рычал и надрывался истошно:
Красота – среди бегущих
Первых нет и отстающих,
Бег на месте общепримиряющий!
Ну у нас-то отстающие как раз были. Сами понимаете, кто именно. Нечего и объяснять.
Я отставала всегда, везде и во всём. Во время подъёма, застилания кровати, построения на линейку. Отставала, когда все дружно плелись на утреннюю зарядку. И когда вразнобой маршировали в столовую. И когда с бодрой песней возвращались обратно в палату. И когда шли купаться. И в конкурсе санитарок я была последней. И рисунок у меня был самый плохой. И поделка из шишек и пластилина отвратительная, хуже не бывает.
Только спать я укладывалась одной из самых первых, сразу после отбоя. Забиралась с головой под одеяло. Мечтала, скучала, нюхала мамин платок – она дала его мне перед самым отъездом, когда мы все грузились в автобус и нечем было вытереть слёзы.
Платок пах мамой, её тёплыми руками, духами, рассыпчатой пудрой, книжками, песнями, которые она напевала мне перед сном, творожной запеканкой, клубничным компотом, яблочным пирогом, нарядными платьями, коралловыми бусами, уютным домашним халатом… С каждым вдохом маминого запаха становилось всё меньше, меньше… скоро, наверное, я вынюхаю его весь, до донышка…
Я вообще любила их всех нюхать: и маму, и папу, и бабушку…
– Как щенок! – посмеивался папа. – Был
