сделать несколько шагов в ее сторону. Меня нельзя было назвать гостем, это слово тут не годилось, но хозяином здесь был точно не я.
Потянуло слабым ветром, скорее, просто сырым воздухом.
И в полной тишине я услышал слова:
— Я… принес тебе… твою кассету.
Пауза. Воздух перестал колебаться. Вновь тишина. Но никаких других слов я не услышал.
Метнулся свет — она встала. Фонарик, опущенный вниз, поплыл в мою сторону. Она прошла мимо меня, но меня не отстраняя, мягко так обогнула, было узко… Она остановилась перед началом балки и сразу не пошла, будто паузой этой предлагая мне следовать за собой. Я сделал несколько шагов и остановился сзади нее. Тогда она медленно тронулась вперед, опустив фонарик вниз и светя под ноги то себе, то мне. Ни разу, пока мы шли по этой длинной балке, у меня не было ощущения, что она может упасть: я был скован, закован внутри, как оледенел.
На середине балки она остановилась вдруг, повернула ко мне лицо, только лицо, и сказала: «Здесь уютно». И пошла дальше. Я ничего не ответил.
Я как-то не заметил, как мы спустились по лестнице. Она, не ожидая меня, прошла направо, потом налево, в широкий проем забора, в сад, я тоже вышел на уровень проема: она стояла в саду, не шла, и дальше мы не быстро пошли вместе. Где-то в середине сада она отошла в сторону и села на скамейку, молча; я остался стоять.
— Ты прослушал кассету один раз?
Мне было неловко, я молчал.
— Значит, два или три?
Я кивнул.
Теперь некоторое время молчала она. Затем произнесла очень тихо:
— Слушая кассету первый раз, ты не узнал мой голос? — Пауза. — Не понял, что это я?
— Я… узнал его сразу. Сразу.
Мягко так, у меня возникла, а потом оставила меня мысль: «Если она знала, где забыла кассету, то почему не забрала ее потом? Или она забыла ее здесь за час до нашего прихода, вернулась, но я уже унес ее?»
Потом она сказала, а я все стоял:
— Я не знала, где я потеряла ее. Не знала.
И снова, после паузы:
— И сейчас не знаю. Здесь?
Я кивнул, но думал о другом: «Пусть она узнала или десятью минутами раньше догадалась, что я нашел кассету здесь, но она не знала и не знает, что она для меня, не знала и не знает, что ее имя, процарапанное на ящике, было хоть какой-то, но подсказкой мне. Для нее я просто нашел чью-то кассету, и, хотя она и спросила, она все же почти не сомневалась, что я должен был узнать ее голос, должен был».
Я думал об этом, глядя, как она плавно встает, поворачивается к выходу из сада, делает полушаг, но не идет, застывает на месте… Наконец она делает вторую половинку шага, следом за мной или вместе со мной.
На Декабристов она сворачивает вправо, как-то не отдельно от меня, но и сама по себе. Почему-то очень шумно в городе, полно народу, особенно на Театральной площади, огни, тьма огней, кажется, больше, чем раньше, вчера, позавчера. Я не понимаю, что со мной: ни пустоты, ни боли, что она идет почти одна, без меня, просто рядом, ни радости, что она все-таки со мной, со мной (не явно, но я это чувствую). Что-то переменилось, перекрутилось во мне. Все не так, как я думал, ни того плохого, чего я боялся, ни хорошего, которое я ждал без всякой надежды…
Вдруг она спросила:
— Мы гуляем, да?
Как током дернуло, мягким током: я зашелся от радости… это ее «мы»! «Мы. Мы. Мы». — Я повторил это про себя несколько раз, дважды несколько раз.
— Да, — сказал я не сразу, сразу не мог. — Да! — и захлебнулся!
Но кто-то спас меня в этот момент, спас (правда, понял я это только потом): я не взял (не сумел просто) ее руку, не спросил, кто же был тот человек, который сказал ей, что она больна, надо лечь, и она была счастлива. Я сдержался. И уже по инерции, боясь вообще спрашивать, я ни в тот момент, ни после, ни вообще в тот вечер так и не мог спросить: мертвый дом — это место Стива, его компании, или только ее, ее место, место ее одиночества? Для себя я не знал, что выбрать: если четыре буквы — С. Т. И. В. — на стене и процарапанное «Региша» на ящике — это Стив, его люди, то зачем, зачем она с ними, если же она там одна, совсем одна (и Стив об этом даже не догадывается, и никто вообще не догадывается), то… я не знаю, как сказать… мне было не по себе за нее, что-то во мне звенело, ныло, почти как слезы…
— В этой темноте, в этой слякоти, как сейчас оказаться высоко в горах, на Тибете… — сказала она. — Нет-нет, там так никогда не бывает, там ледники, лед.
Я не знал, что сказать; по крайней мере сказать да, там лед, у меня не получилось. Чуть большую глупость я сказал, когда мы шли по Крюкову каналу, вдоль ограды Никольской церкви.
— Это мраморный дог, — сказал я. Но она не заметила эти мои слова. Уже в длинном сквере вдоль канала Грибоедова она, низко опустив голову, быстро сказала:
— Я благодарна, да. Это как потерянные письма. Неуютно. — И тут же: — Тысяча шагов — это сколько же метров?
— Около тысячи, — пробормотал я.
Она остановилась, покачиваясь на ребре тротуара над проезжей частью, показывая, что хочет перейти Садовую. И тут же спросила:
— Переходим, да?
— Можно, — сказал я.
Постепенно дорога подсказала мне, что мы двигаемся к дому; я напрягся, стал деревенеть, понимая, что скоро что-то кончится и… и я не знаю, не знаю — продолжится ли? Это было сложно для меня, очень, совсем ничего не уметь спросить; слова вроде «можно мне тебе позвонить?», тем более «когда мы увидимся?», «давай увидимся» не годились, я это чувствовал. В какой-то момент мне захотелось, чтобы все это кончилось скорее, как можно скорее. Я уже знал, что потом, позже закрою глаза и буду медленно, шаг за шагом, перебирать в памяти весь наш путь, весь наш разговор, все слова, все. И буду стараться понять, что же они значили и правильно ли они меня волновали. Я знал, что именно так и будет и что до этого момента ничего не произойдет. А о том, что
