видимо, общий грохот — и инструментов, и моего падения — и дебатов с мамой Ритой сделали свое дело: я услышал, как над моим ухом задышал любимый брат Митяй. Я как раз начал накачивать заднее колесо, он тут-то и задышал, и это было вовсе уж неожиданно: никогда он этим не интересовался.
— Ты чего? — спросил я. — Завидно, что ли?
— Да нет, — сказал он, помолчав. — Странная довольно-таки мысль пришла. Сама по себе нормальная, но с запозданием.
— Что за мысль? — спросил я.
— Да так себе — предположение. Не исключено, что я несколько отклонюсь от чистой математики. В сторону физики. Есть намеки — уже переползаю в другую область. А там — лаборатории, сложный инструментарий, установки, кое-что, я знаю, приходится и вручную и на станках точить самому — а я в этом ни в зуб ногой. Понял?
— Только сам факт, — сказал я.
— Но ведь надо что-то уметь делать руками, учиться, что ли, пробовать?
— Ну, это надо иметь в крови, такую склонность, — сказал я.
— Да, но… — сказал Митяй, — это несущественно. Главное — это надо. Ты брякнул своими ключами от велосипеда — я среагировал. Если заняться, может быть, это перейдет в кровь, как потребность? Ты что об этом думаешь?
— Да ничего. Может и перейти. Но надо, чтобы у тебя была нужда в этой возне. Такая же нужда, как будет в лаборатории, если ты в ней окажешься. А сейчас нужды нет.
— А желание, — сказал он. — Оно же возникло?
— Верю. Но нужды-то нет. Не с чем ведь тебе возиться, чтобы что-то сделать напильником или починить. Выдумать-то это трудно.
— У тебя ничего не сломалось? — спросил он с надеждой, понимая, что я прав. — Может, я попробовал бы что-то сделать. Полезное.
— Все цело, — сказал я.
— Жаль, — сказал Митяй. — Я, само собой, знаю кой-каких способных ребят-физиков с физмеха, первокурсников, со второго — у всех золотые руки.
— Ну да, с детства, — сказал я.
— Во, именно, — Митяй вздохнул. — Я же в таком положении, что хоть покупай электроутюг, шмякай его об пол и ремонтируй — нелепица.
Я согласился, что это нелепица.
Его вздохи синхронно совпадали со звуком, точнее, с шипением, с каким я накачивал теперь уже переднее колесо; Митяй даже не вздыхал, а сопел, что ли, — осознал, так сказать, что его правильная мысль не нашла с моей стороны поддержки. Но что я мог сделать? Рассуждал он вполне здраво, но никакой нужды в жизни что-то починить или что-то создать не было. Не ломать же утюг в самом деле. Пожалуй, можно было самому (ему, конечно) собрать магнитофон там или телевизор, но я не стал ему это предлагать — работа сложная и к тому же без всякого стимула: и телек, и маг у нас были.
…Да, пусть это повод, пусть мне так удобно — ну и что? В любом случае кассету-то я должен передать Регише, и вполне допустимо, что сама она мне об этом не скажет: ни подходить ко мне на улице, ни звонить она не станет.
А если я позвоню, не дожидаясь случайной встречи? А вдруг подойдет Стив? Повешу трубку, а потом снова позвоню? И телефона я ее не знаю. Спрашивать во дворе — нет, этого мне не хотелось. Да и у кого, у Стивовой компании (мои-то дети точно не знали)? Нет, ни за что! О, конечно, узнаю в справочной, назову адрес и фамилию, и мне скажут.
…Обо всем этом я думал, вышагивая рядом со своим великом, правая рука на седле, левая — на левой половинке руля. Я был в стареньких кожаных вратарьских перчатках — чувствовалось, что прохладно. Я всегда почему-то, если долго не ездил на велике, прокатываю его минут пять просто так, не садясь на него, будто даю ему размяться: спокойно, без спешки почувствовать асфальт и то, как крутятся шарики в подшипниках втулок. И еще: если я долго не ездил, а потом вдруг вскакиваю в седло и гоню — всегда такое ощущение, будто я с великом никогда и не разлучался, а с другой стороны, все же несколько поотвык, позабыл, как это делается, такая вот мешанина ощущений, по своему приятная, но скоро проходит, как, говорят, и все на свете.
Конечно, когда я только вышел на улицу, ведя свой велик, меня так и подмывало вскочить на него, но и повременить было приятно — просто дать ему пообвыкнуть, «адаптироваться» (мама Рита). Почему-то я решил, что прогуляю его до Театральной площади, до ларечка недалеко от булочной, где бывают абсолютно свеженькие пирожки. Я не знал еще, куда поеду дальше. Я добрел до ларька, смакуя, как я потом, с пирожком в одной руке, вскочу в седло, и встал в хвост очереди (пирожки были) и тут же с какой-то неуютностью в душе увидел в очереди, впереди себя, Шарика, инженера, папиного дружка по школе, который бывал у нас раз в сто лет и чаще всего видел меня спящим в детской кроватке, а в последний раз — на папином концерте и вряд ли запомнил меня, потому что выше головы был одержим идеей разъяснить моему папане, каким должен быть звук современного саксофона, и разъяснить не только потому, что вот он-то Шарик-молодец — в этом прекрасно разбирается, но и потому, главное, что если мой папаня в этом тоже разбирается, то самим-то уж этим правильным звуком, к сожалению, не обладает.
Уши вяли, задним числом, когда я как бы слышал, вспоминал его выступление, но самое-то удивительное и паршивое было то, что он был не один и опять довольно громко развивал какую-то идею, горячо так и вроде бы не на музыкальную тему, будто ему все равно было на какую.
Надо же было ему обернуться!
Непостижимо — он узнал меня! Более того вцепился в меня чуть ли не как в старого друга. Нет, надо же, оказывается, это его мечта — проехаться на велике и именно что на складном; просто мечта жизни!
И зачем я, дурачок несчастный, ляпнул ему то, о чем заранее и не думал, что лучше бы ему все-таки не кататься на моем велике, мол, времени у меня мало, так как я намерен доехать именно что до Лахты и обратно — путь не близкий. Дал бы я, балда, ему прокатиться — и все дела, а тут он, видя, что я не очень-то располагаю временем, сообразил, какой найти контрдовод или правильное решение в этой ситуации.
Вот его выход из положения, гениальный ход, мудрое
