инженерное решение, фейерверк сообразительности, которым он стал давить на меня, поскольку я, подросток, — вольная птица, а он — глава семьи, полно забот, нет никаких маленьких радостей, тем более что он — лучший друг моего папани, а мною он восхищался еще сто лет назад и любовался мной, когда я лежал — ути-пути! — в своей кроватке, — так какие могут быть разговоры, да, малыш?.. Вот он, его выход из «ситьюэйшн» (он так и сказал): он, то есть Шарик, мигом садится на мою «Десну» и дует до Лахты, до развилки у шоссе за КП, а я — на трамвайчике номер пять до улицы Ракова, а там от Манежной площади на автобусе номер четыреста одиннадцать или четыреста шестнадцать — тоже до той же развилки в Лахте, где мы и встретимся. Его, Шарикова, инженерная мысль — интуиция — подсказывала ему (если не считать буквально отрезки пути и скорости), что мы можем по времени разойтись, ну, минут на пять от силы.
Черт знает что! Я даже не пытался сопротивляться его бешеному напору, я даже, кажется (противно об этом вспоминать), улыбнулся ему, передавая ему мою «Десну» и — что еще хуже! — лихо ему подмигнул: мол, все о’кэй, старина! Нет, решительно, если сразу не переломать глупую ситуацию, поддаться, то тут же начинаешь вести себя, поддавшись, еще в тыщу раз хуже, чем тебе хотелось. Ну ладно, уступил, отдал ему свою «Десну», но зачем это идиотское мое подмигивание, хотел бы я спросить?
Дальше шел пустой кусок жизни, эта дорога на трамвае и на автобусе в Лахту. Я не переживал ни за Шарика (мало ли что, я не посмотрел даже, как он ездит), ни за мою «Десну», я только ненавидел себя за собственную уступчивость (хотя до сих пор не знаю, как буквально, в каких именно словах я должен был ему отказать) и мучительно торопил автобус, чтобы скорее добраться до Лахты, до развилки шоссе, и прекратить эту дурацкую ситуацию.
Наконец я добрался до этой развилки, сошел с автобуса; то ли вечерело уже, то ли из-за туч стало потемнее — было пасмурно, хорошо еще, что по-прежнему было сухо, дождя ни капельки. Я постоял немного, дергаясь, на остановке. Подождал пять минут, десять, нервничал ужасно — потом втянулся. Думаю, что с полчаса я наверняка прождал, пока решил пойти пешком по шоссе в сторону города и навстречу Шарику, будь он неладен. Собственно, решив так, я мог бы догадаться, что встреча наша может произойти и через двадцать минут (не через две же, чего тогда идти?), и в этом случае я сел бы на велик — и привет, — а Шарик тогда остался бы вдалеке от любой из автобусных остановок в город. Может, это было невежливо по отношению к Шарику, все-таки взрослый человек, отец семейства, но я был дико зол на него, а особенно на себя, и о его удобствах абсолютно не думал. Да и что это вообще за манера для взрослого человека — вырвать у ребенка велосипед и укатить на край света, будто его дома и не ждет жена и малые дети? Что это за фокусы, я вас спрашиваю? Именно такие вот возмущенные вопросы, будто я актер и вещаю со сцены, метались во мне, пока я вышагивал по шоссе. Я уже прошел мимо КП, мимо водной перемычки, соединяющей залив по правую руку от меня и поросшее камышом мутное с неизвестным мне названием озеро по левую, я шагал и шагал, как заведенный; по шоссе проносились мимо легковые машины, автобусы, грузовые, но ни моего велика, ни Шарика на нем не было. Помню, что я еще подумал, что, если вот так вот дошагаю до Ушаковского моста через Кировский проспект и не встречу этого Шарика, стоять мне столбом на том повороте с Кировского на Приморское шоссе: мост переходить и идти по Кировскому уже было нельзя, вдруг бы Шарик выкатил на мост со стороны Песочной набережной. Хотя, с другой стороны, шагая, тупо думал я, если уж я действительно домолочу до Ушаковского, ждать нелепо, чего это Шарик поедет в Лахту через два с лишним часа после нашего расставания, если сразу или вскоре не поехал. А если и вправду не поехал, то почему, почему, что случилось, что такое могло случиться?
Я уже не отмечал взглядом, какая именно машина идет мне навстречу и проносится мимо меня, я молотил ногами абсолютно механически, да и глядел так же, кроме того случая, когда идущий навстречу мне красный «Запорожец» метров за пятьдесят до меня притормозил (именно из-за этого я и обратил на него внимание), дальше поехал медленно, так же медленно проехал мимо меня и еще метров пять — десять и только потом уже снова набрал скорость. Все это я отметил как бы боковым зрением, совсем не вглядываясь в окна машины. Когда он, этот «Запорожец», снова проехал мимо меня, уже в сторону города, мне бы и в голову не пришло, что это тот самый, да, в общем-то, и не пришло, но когда он, проскочив вперед по моему ходу, вскоре затормозил, развернулся и снова медленно поехал мне навстречу, я, почему-то разволновавшись, понял, что это он, тот самый.
Метров за двадцать от меня он пошел вовсе уж медленно и сразу встал, так что теперь не мы двигались навстречу друг другу, а только я шел к нему, волнуясь еще больше и напряженно глядя в его ветровое стекло. Странное дело, я уставился именно в лицо незнакомого парня — водителя и совершенно не глядел на того, кто сидел справа от него. Одновременно с тем, как я поравнялся с машиной, этот второй открыл дверцу и вылез наружу. Он тоже был незнакомым. Такой оказался худенький блондинчик с признаками десятиклассника.
«Запорожец» стоял чуточку ниже меня, я как бы на возвышающемся бугорке шоссе, да и вообще я несколько длинноватый человек для своего возраста, так что людей, сидящих в машине сзади, я не видел. Этот блондинчик улыбался мне как родственнику.
— Ваши друзья приглашают вас в нашу машину, — сладким голосом пропел он. И хотел я этого или не хотел, я, думая о том, какие же они, к лешему, мне друзья, наклонился и поглядел на тех, кто сидел сзади. Их было двое. Ближе ко мне — Стив, за ним Региша. Дальнейшее произошло довольно быстро. — Прошу, — делая широкий жест и откидывая кресло, на котором он сам сидел, прошепелявил блондинчик (так: «Пра-а-сю»). Я нагнулся и пролез
