не больше пятнадцати сантиметров, чтобы поместиться на ладони или в кармане.
– Мечтала в детстве о маленькой подруге, которую можно было бы брать с собой везде, – раздался за спиной голос Владиславы Александровны.
Женщина усадила Василису в кресло и заварила ароматный травяной чай. Он пах мятой и чем-то ещё. Девочка немного отдышалась и согрелась. Её щёки порозовели, а руки перестали дрожать.
– Ну, рассказывай, что случилось, – предложила Владислава Александровна, когда Василиса окончательно пришла в себя. – Что тебя так напугало?
– Я… – девочка не знала, с чего начать. – Я увидела вас с мамой и подумала…
В то мгновение на лестнице перед ней пронеслось столько мыслей и образов – ярких, живых, страшных, но ни один из них она не смогла сейчас поймать, чтобы рассказать о нём. Стало стыдно, и Василиса принялась сосредоточенно дуть на чай, чтобы потянуть время.
– Ты переживаешь за маму, и это нормально.
– Я вчера передала ей приглашение, а она сказала больше не общаться с вами… – После этого признания Василиса немного расслабилась, как будто одна из стен между ней и школьным психологом пала. Ещё немного – и она сможет рассказать ей, что чувствует на самом деле.
Владислава Александровна, наоборот, удивилась, но постаралась не выдать себя:
– Да? Сегодня она показалось мне приветливой. Так из-за чего ты переживаешь?
Девочке очень хотелось получить ответ, готовое решение: чтобы кто-то прямо ей сказал, что с ней происходит и как помочь маме. Но стоило появиться человеку, который мог бы дать совет – и вот она трусит. Если она признается в своих страхах, то привлечёт к себе внимание, а потом, ниточка за ниточкой, это может привести к тому запутанному клубку, который она прятала в себе много лет. Нет, с ней всё хорошо. Это пройдёт. А вот то, что с мамой…
– Мама… Она странная в последнее время, – неуверенно начала Василиса, разглядывая идеально белый, без единой пылинки стол перед собой. – Точнее, она и раньше была такой. Избегала мест, где много людей, не приходила на мои спектакли, слишком сильно опекала… Я же не знала, почему всё так! Но сейчас, после того как узнала… Она как будто стала пугливее? Не знаю. Уезжает куда-то, уходит, ничего не говорит. Такого раньше не было. Она всегда предупреждала! Ну, вдруг что, понимаете?
Глаза Василисы забегали по кабинету. Она не знала, за что зацепиться, что может стать её спасительной соломинкой. Беспокойство нарастало. Оно всегда начиналось с холода и мурашек, которые бежали от кончиков пальцев к животу. А потом живот скручивало со всей силы так, что девочка не могла вдохнуть. В такие минуты она начинала глубоко дышать и быстро греть руки, словно пытаясь обмануть переживания: «Я здесь, я живая, со мной всё хорошо, я в тепле и безопасности». Иногда это не помогало, и тогда Василиса сгибалась от боли, а на глаза наворачивались слёзы. Сейчас нужно было собраться, чтобы Владислава Александровна ничего не поняла.
– Хочешь, расскажу тебе свою историю? – вдруг сказала Владислава Александровна. – Я ведь тоже была там, с твоей мамой.
Василиса как будто увидела её впервые. Она и подумать не могла, что эта весёлая и живая женщина тоже пережила трагедию.
– Я была почти твоей ровесницей, когда всё произошло. Моя первая реакция – непонимание. Захват? Заложники? В Москве? Тогда это казалось абсурдом, – рассказывала тихо Владислава Александровна. – Мы мало что понимали, не следили за ситуацией в стране и в обществе, поэтому требования, которые выдвинули перед властями, казались нам смешными, но… вполне выполнимыми. Хотя они точно не стоили стольких жизней. Так мы думали.
Знаешь, казалось, что у каждого из нас впереди светлое будущее. Ну, а как иначе? А то, что происходит у взрослых, нас вообще не касается. Мы думали, что своё будущее построим сами: чистое, радостное, удобное для всех. Мы ведь выше этих бытовых и социальных проблем.
А когда ворвались террористы и прошло несколько часов, нас как будто камнем по голове ударило: светлого и честного будущего нет и не будет. Все мы жили в розовых очках. В школе и дома нам говорили одно, а мир был гораздо… сложнее. Обида появилась уже после, когда всё закончилось: эй, погодите, а почему это всё произошло именно со мной и с теми, кто сидел рядом? В тот момент в зале не было времени об этом думать. Единственное, о чём я переживала, – что не успела помириться с мамой. Она не хотела меня пускать на представление, потому что я не сделала уроки, и я почти сбежала. А если бы не сбежала? Если бы послушалась? Эту мысль я тоже прокручивала в голове много-много раз.
Это чувство… Когда ты знаешь, что не можешь ничего изменить. И, возможно, не сможешь никогда. Первый выстрел и первая смерть стали для меня и для большинства в зале… решающими. После этого о будущем думалось меньше. Больше о прошлом. Вспоминалось всякое: каждое резкое слово, глупые ссоры. Да и голод давал о себе знать.
Говорю тебе это и как будто не о себе рассказываю. Да и тогда… Я как будто смотрела на происходящее со стороны, словно это случилось не со мной. Не я сидела бледная и с потрескавшимися губами в третьем ряду, не я сжимала изо всех сил руку твоей мамы.
Анна Всеволодовна… Она, как говорят, держалась молодцом. А ещё за нами следила: подкармливала, беседовала. Когда рядом посадили ещё детишек, то и с ними разговаривала. Она наверняка боялась, но прятала свой страх, не разрешала себе его показывать. И мне кажется, что она до сих пор с ним живёт. До сих пор держит нас всех за руки и шепчет успокаивающие слова. Хотя сейчас забота и доброе слово нужны ей самой…
…Из всей этой жуткой истории крепче всего Василису зацепили слова о ссоре с мамой. Она слушала Владиславу Александровну и в то же время размышляла о том, что сама ссорилась с мамой слишком часто. Она представила, что будет, если последним, что услышит от неё мама, будет очередное обвинение, и ей стало страшно.
Выходит, нет смысла ждать, когда мама поймёт или изменится. Нужно самой сделать первый шаг навстречу.
Глава 18
5 января 2004 года
Иногда в голове так внезапно всплывают картинки прошлого…
В одном ряду, почти рядом с нами, сидели педагоги с детьми из театральной студии. Дети вели себя не так, как взрослые, но иногда им тоже становилось страшно. «Очень хочется домой», – сказала одна девочка. Глаза у неё уже были красные от слёз. Тогда я взяла её
