отужинать.
За столом разговаривали о разных разностях. Анна Прокопьевна угощала вареньем, расспрашивала о житье в интернате, а потом опять предложила, чтобы переходил жить обратно к ним. Санька не ответил ни да ни нет. Промолчал. И об этом больше не заговаривали.
К себе отправился затемно. Настроение хотя и улучшилось, но где-то в глубине души затаилось предчувствие чего-то нехорошего. Неужели еще что-то случится?
В полной темноте пришел в общежитие. Едва переступил порог, как увидел подвыпившего Кешкиного брата и вспомнил предостережение Леньки. Сам Кешка, подвернув под себя калачиком ноги, сидел на топчане и на его лице сияла нескрываемая злорадная усмешка.
Засовывая под топчан сумку, Санька краем глаз следил за длинной фигурой Семена, который, привалясь спиной к стене, держал в руках кожаные рукавицы и хлопал ими одна о другую, не спуская с Саньки осоловелых глаз.
Вот оно! — понял Санька. — Будет бить! Ну и пусть! Пусть!
Однако в глубине души рос протест. Ему совсем не хотелось оказаться с расхлестанным носом. Нет! Этого не будет! Он будет защищаться! Изо всех сил! Чего бы это не стоило!
Расстегнув шубу, прошел в угол, чтобы ее там повесить на гвоздик, но Семен перехватил на полпути, вцепился ручищей в воротник рубашки, передавил ее у шеи так, что трудно стало дышать.
— Ну, — приблизив свое лицо к Санькиному, прохрипел он.
В нос ударил запах винного перегара и табака.
— Понял? — заплетающимся языком прошипел Семен. — Еще не родился тот человек, кто наш род обидел!
И вдруг, отстранив Саньку на вытянутую руку, стал хлестать рукавицами по лицу. Хлопки, как выстрелы, отдавались в ушах. Санька попытался вывернуться, но не смог. Тогда, закипев злостью, он рванулся, увидел перед глазами побелевшую в суставах от напряжения руку Семена и впился в нее зубами.
Истошный вопль ударил в уши. Что-то теплое и соленое попало в рот. С трудом разомкнув судорожно стиснутые челюсти, Санька отпрыгнул к двери и замер в напряжении. Что делать дальше, он не знал. Ждал, как будут развиваться события.
Зажав руку между колен, Семен перегнулся пополам и охая завертелся по комнате.
— Звереныш! — Вдруг, распрямившись, заорал он. — Убью!
Санька знал, что бежать бесполезно, догонит. Надо было что-то придумывать. Может, на кухне взять железную кочергу, которой бабка Аграфена шурует в печи? Но в этот момент распахнулась дверь, кто-то оттолкнул Саньку в угол и стал между ним и Семеном.
— Не смей! — Санька узнал голос деда Ильи. — Не трожь!
Семен, обмякнув, попятился и сел на топчан.
— Эх, ты! — кричал дед. — Не стыдно, с мальчишкой связался! Большая Федора!
— Так он, смотри, гад, что сделал! — попробовал оправдаться Семен и показал окровавленную руку.
— Так тебе и надо! — жестко ответил старик. — Олух ты царя небесного. Мало тебе дураку! А теперь убирайся! Подобру-поздорову убирайся! И чтобы твоей ноги здесь больше не было!
Кешка глядел на Саньку со страхом, почти не моргая. Видать, считал, что уйдет брат, мальчишки опять изобьют его.
Перевязав какой-то тряпицей руку, Семен, ни на кого не глядя, оделся и хлопнул дверью.
Дед Илья взял Саньку за руку и повел за собой.
— Умойся, — посоветовал он. — А потом ложись и спи. Больше тебя никто не тронет.
— Спасибо, — потихоньку ответил Санька.
— Ничего.
Холодная вода освежила, перестали дрожать руки и ноги. Но сразу пришла усталость. Санька едва добрел до своей постели и, не раздеваясь, повалился, на нее. Ему что-то говорили мальчишки, но он не слышал — он спал.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Оттепель и обильные снегопады последних дней окончательно выбили ребят из привычной колеи. Вместо того, чтобы заниматься дома уроками, они до глубокой ночи катались с горки, лепили снежных баб и расстреливали их снежками. Бабка Аграфена шумела, грозилась, но поделать ничего не могла. Даже прилежный и усидчивый Николай и тот не мог усидеть. Уроки учили наспех, в перерывах между уроками.
Склонившись над партой, Санька торопливо пробегал глазами по строчкам. Но из коридора доносился многоголосый шум, и в голову ничего не лезло. Да и было уже поздно, зазвенел звонок, и в класс повалили разгоряченные беготней мальчишки и девчонки.
К Саньке подсел запыхавшийся Ленька. Теперь, выйдя из-под влияния Кешки, он стал еще хуже. Всегда и про всех он знал все. Совался в дела, которые его совсем не касались.
— Отца твоего видел, — шепотом сообщил он Саньке. — Сидит у директора. Про тебя, поди, узнает. Как учишься. А у тебя две двойки на прошлой неделе.
— А тебе-то что? — огрызнулся Санька и двинул Леньку под ребра локтем. — Сплетник!
— Ну, чего дерешься? — сквасил губы Ленька и перебрался на свою парту. — Тебя же упреждаю.
— Больно мне нужны твои упреждения! Знал бы про себя.
Может быть, Ленька из честных побуждений сообщал такие новости, хотел, чтобы было лучше. Разве плохо, когда знаешь, что тебя ждет? А выходило все наоборот, новости эти только злили ребят. А этого никак не мог понять Ленька. Поэтому и лез во всякую щель, совал везде нос, за что и получал изрядно. Частые тумаки приучили его быть постоянно настороже. При малейшем звуке втягивать голову в плечи в ожидании подзатыльника.
В класс вошла учительница, остановилась у двери, отыскала глазами Саньку и качнула головой:
— Тебя ждет отец. Собирайся и иди.
Быстренько побросав учебники в сумку, Санька встал у парты.
— Ну? — спросила учительница. — Иди!
— Отпустите Мишку, — попросил Санька.
Но она не ответила.
В коридоре, непривычно пустом и длинном, отец казался меньше ростом. Прислонившись плечом к косяку окна, он внимательно разглядывал какую-то бумагу… Должно быть, табель с отметками за полугодие.
— Не богато, — проговорил он, когда Санька остановился рядом. — А ведь можешь учиться лучше. В чем же дело?
Санька, виновато опустив голову, ответил едва слышно:
— Не выходит.
Отец сложил листок пополам и засунул в карман.
— Ну, ладно, — примирительно сказал он. — Эти два дня наверстаешь потом. А сейчас домой. Каникулы!
— Ура! — крикнул Санька и осекся.
— Ай-яй-яй! — покачал головой отец.
У ворот, запряженный в кошовку, стоял любимый отцов жеребчик — Красавчик. В кошовке поверх сена лежала теплая оленья доха. Из-под нее высовывались стволы неразлучной отцовой двустволки и Санькины лыжи. Запорошенный инеем Красавчик из гнедого превратился в сивого. Едва почуяв хозяина, он заприплясывал в упряжке. Круто изгибая шею, косил озорным темно-карим глазом и нетерпеливо бил копытом.
— Озяб? — ласково сказал отец и потрепал его за челку. — Сейчас разогреешься.
— Папка! — позвал Санька. — Давай буду править я?
Отец молча подтянул подпругу, забросил в кошовку вожжи и скомандовал:
