class="p1">— А ну, забирайся в доху! Живо! А сидеть будем рядом и править по очереди. Идет?
— Идет! — согласился Санька.
Отец запрыгнул в кошовку. Красавчик отпрянул от забора и, играючи, перебирая ногами, помчал мимо накрытых белыми шапками домов, вдоль по улице к окраине села.
Встречный ветерок защипал щеки, стал намораживать белесые заросли куржака на воротнике и меховых ушах шапки, струйками проникал под воротник и к затылку. Но Санька нарочно не кутался, хотел похвалиться перед отцом, что тоже не боится холода.
Когда миновали колхозную контору, и санки выкатились на простор, позади послышались крики.
Отец натянул вожжи и, навалившись на спинку коробка, оглянулся назад.
По дороге бежал мальчишка, размахивал руками и кричал. Саньке вначале показалось, что это Мишка, но это был сын председателя колхоза Пашка.
— Тятька зовет, — подбежав, объявил Пашка. — Дядь Федь, вертайся. Надо, говорит.
— А зачем? — с неохотой ответил отец.
— А почем я знаю?
Отец вздохнул и стал развертывать Красавчика назад.
— А мне можно? С вами? — попросился Пашка.
— Давай! — ответил отец.
В конторе было сумрачно. За длинным некрашеным столом сидели человек десять. Крепкий махорочный дым, разделяя помещение на верх и низ, колеблясь, висел ядовитым синеватым облаком.
Отец поздоровался, подошел к столу. На лавке тотчас подвинулись, уступая место. Председатель, высокий, плечистый, с черным угреватым лицом и грубыми в трещинках руками, поднялся, опершись ладонями на стол, и хрипловато пробасил:
— Извини, брат, но дело неотложное. Зря бы не позвал.
— Слушаю, — ответил отец.
Помяв пальцами подбородок, председатель кашлянул в кулак и, оглянувшись на своих, начал:
— Я, брат, сразу, без предисловий. Чтобы время твое не отнимать. В общем так. Беда у нас, Федор. Скот мерзнет. Глядеть жалко. Зима-то вишь какая неровная. Лес нужен для коровника.
— Где же ты раньше был? — не поднимая головы ответил отец.
— Как тебе сказать? За другими делами проглядели. Вот сейчас и решили к тебе обратиться. Потом, сам посуди. Дело политическое. Поморозим скот — ущерб нашему делу. Колхозам.
Отец молчал. Наклонив голову, разглядывал что-то на столе.
Председатель перевел взгляд на худенького, в беличьей шапке:
— Ну, что же ты, партийный секретарь? Помогай!
— Верно, — встрепенулся тот. — Мы действуем от имени правления. А у тебя излишки. Вот нам и продай. Все равно до весны ничего строить не будешь.
— Интересно — поднял голову отец. — Откуда у вас такие точные сведения? Излишки. Не буду строить.
— Земля слухом полнится… — неопределенно ответил председатель. — Об этом, конечно, можно было не говорить.
— Да разве в этом дело, — перебил его отец. — Вот если поможете людьми во время сплава. Весной…
Председатель опять помял подбородок, покосился на сидящих.
— Тяжеленько будет. Весна — самая пахота, сев. Эх, да что там говорить. Деваться некуда. Считай, что договорились. Правление, по-моему, не станет возражать.
Колхозники утвердительно закивали головами, разом заговорили.
— Ну, давай бумагу, — улыбнулся отец и погрозил пальцем председателю. — Однако и лешак же ты, Прохор. Ишь, какую армию собрал. Когда успел-то?
Прохор сощурился, развел ручищами и забасил:
— Коли надо — из могилы подыму, — он полез за пазуху, вытащил сложенный вчетверо лист, осторожно, словно боясь его порвать, развернул: — Вот, ставь свою загогулину. И завтра же жди подводы. Дело не терпит, — потом обернувшись к сидящим, качнул головой: — Ну, спасибо, братцы. Теперь можно и по домам.
Колхозники по очереди подходили к отцу, жали ему руку, благодарили и исчезали за дверью. Когда все ушли, отец строго посмотрел на председателя:
— Это тоже в честь меня? Парад!
— Что ты! — поднял брови председатель. — В этом не грешен. Люди от чистого сердца.
— Ну, смотри! — недовольно проворчал отец и стал читать, наклоняя голову все ниже. Потом перевернул лист, положил его на стол и придавил ладонью. — Многовато просишь! Даже не многовато, много! Так меня оберешь до нитки.
— Где там много! Сущий пустяк. Ну, хочешь пришлю людей теперь. На заготовки. Троих.
Отец рассмеялся и поднял руки.
— Сдаюсь, сдаюсь. Вижу, что все предусмотрел.
Поставив подпись, отец поднялся и протянул руку.
— Ну, прощай, Прохор.
— Погоди. Тут я еще кое-что предусмотрел.
— Интересно. Что?
— Да как тебе сказать? Понимаешь, столько лет с тобой дружим, столько верст прошли вместе на войне, а вместе за одним столом ни разу не посидели. Давай маленько. И тебе в дороге теплее будет и старуху мою порадуешь. Зайдем?
Отец поглядел на Саньку, секунду помедлил и хлопнул Прохора по плечу:
— Ну, ради дружбы. Была не была. Только недолго. Нам надо засветло поспеть к себе.
— Поспеешь.
Во дворе сторожил Красавчика Пашка. С чистого безоблачного неба сыпалась мелкая изморось. Дым из труб тянулся ввысь ровными столбами, предвещая морозы. Санька зябко поежился и потянул отца за рукав.
— Папка, поехали.
— Я недолго, — отозвался отец. — Тут, понимаешь, нельзя отказать. Идем.
— Нет, я подожду тут.
— Как хочешь. Но если озябнешь — зайди погреться.
Закутавшись в доху, Санька улегся в кошовку. К нему подошел Пашка, подсел сбоку.
— Добрый у твоего отца жеребчик! — причмокнув губами, сказал он. — Мне бы такого!
— Зачем?
— Люблю! Они как люди, все понимают. Знаешь как бы я за ним ухаживал!
И стал рассказывать, когда и что надо делать, чтобы конь был в форме.
«Ишь, ведь, — думал Санька, — как козыряет своими знаниями! Должно быть, все время в конюшне торчит».
Пашку вскоре позвали в избу. Но он тут же вернулся и потянул за собой Саньку.
— Айда! — уговаривал он. — Мать зовет. Айда!
Покушать давно не мешало. Тем более, что Санька еще не обедал. Да, потом сытому в дороге теплее.
Отец с дядькой Прохором сидели веселые, у них уже заплетались языки. Вспоминали прошлое, перебивали друг друга.
— А помнишь…
— А знаешь…
Пашкина мать суетилась, подавая на стол, или садилась на краешек скамьи и, подперев подбородок рукой, слушала мужчин и потихоньку вздыхала.
— Да, были времена! — гудел дядька Прохор. — Лихие были годы! А теперь, вон, гляди, собственные сыновья подрастают. Мой спит, а во сне кавалерию видит.
— В тебя, выходит, пошел.
— Точно! За это и люблю его, сорванца.
После обеда Пашка притащил стопу книг. Здесь были книги и про боевые рейды кавалеристов в гражданскую войну, и про коневодство. С картинок глядели тонконогие рысаки и могучие тяжеловозы. Санька разглядывал их с интересом, но такого волнения, каким загорался Пашка, лошади в нем не вызывали.
За картинками да разговорами незаметно пролетело время. Зимние сумерки начали опускаться на село и отец засобирался в дорогу.
Быстро темнело. На небе зажигались звезды. Окруженная светящимся ореолом, выплыла из-за гор луна. И засверкал, заискрился в ее свете снег.
Пустив Красавчика рысью, отец придвинулся к Саньке:
— Не сердишься на
