ним?! Как могла выпустить из рук такую драгоценность?!
И Мэри приняла решение. Она выйдет сейчас же из дома и пойдет в чащу. Она помнила место, где зарыла письмо. Надо вырвать кустик щавеля, собрать клочки бумаги и принести их домой. Она спрячет их между своими самыми драгоценными вещами и когда-нибудь склеит их. Она хочет сейчас же иметь их, иметь то, до чего дотрагивались его руки; она увидит обрывки слов, обращенных к ней. И тогда она снова будет счастлива.
Девочка соскользнула с постели, наскоро оделась, прокралась по спящему дому и вышла на воздух. Бедная Мэри была близка к тому состоянию, когда всякие правила имеют мало значения или вовсе не имеют его. Она побежала по лужайке. Гроза приближалась, но дождя еще не было, только горячий воздух дул ей в лицо. Поднявшийся легкий ветер гнал навстречу массу листьев. Она бежала все быстрее и быстрее. Как темно, как ужасно было в лесу! Лишь только Мэри вбежала в лес, она вспомнила: опасно быть там в грозу. Но она дошла до такого нервного возбуждения, что ничего уже не боялась, а хотела только во что бы то ни стало добыть клочки письма. Яркая молния осветила то место, где торчал кустик щавеля; она вырвала его, нагнулась и дрожащими руками стала искать клочки бумаги. Сверкнула новая молния, и стало ясно: маленькая могила, куда Мэри схоронила письмо, оказалась совершенно пустой. В ней не осталось ни клочка бумаги!
Раздался оглушительный удар грома; девочка в ужасе повернулась и побежала через лес к дому. Она промокла до нитки, прежде чем успела добраться до крыльца.
Мэри вошла в комнату, таща за собой плащ, с которого струилась вода. Сестры ее проснулись и сидели на постелях, бледные от ужаса.
– Мэри, Мэри! – вскрикнули они в один голос. – Где ты была?
– Не говорите об этом, – с трудом ответила девочка. – Было так жарко, что я не могла уснуть: мне необходимо было выйти на воздух… Я так несчастна.
– Ты промокла, насквозь промокла, – сказала Джени.
– О, Мэри, какая молния!
– Да, – едва выдохнула Мэри, – но это ничего не значит.
– Что ты хочешь сказать?
– Я говорю, что теперь ничего не значит, ничего не значит.
– Послушай, Мэри, не говори так, – сказала Матильда. – Знаешь, за последнее время ты стала такая странная, что я не узнаю тебя. Джени, встань с постели и достань сухую ночную рубашку для Мэри. Ты простудишься, и что будет тогда с тобой?
– Мне все равно. Совершенно все равно, – простонала Мэри.
Но Матильда и Джени оказались настойчивыми. Они заставили сестру надеть сухое белье, уложили ее в постель и укрыли. Она лежала и вся дрожала. Буря – одна из самых ужасных, разразившихся за многие годы над Мертон-Геблсом, – набирала силу.
Мэри продолжала стонать.
– Письмо… мое пропавшее письмо, – бормотала она.
Испуганные сестры думали, что она лишилась рассудка.
После дурно проведенной ночи Мэри выглядела очень плохо.
Клотильда не вернулась. Накануне от нее пришла телеграмма, в которой она сообщала, что остается в городе, и просила ничего не предпринимать по известному делу, пока она не вернется. Телеграмма была адресована Елизавете. Елизавета показала ее миссис Шервуд.
– Вы сами устраивайте все ваши дела, – сказала она. – Конечно, мне хотелось бы, чтобы Клотильда вернулась завтра – нельзя же нарушать жизнь школы из-за одной девочки. Но пока я спокойно ожидаю дальнейших событий. Елизавета, напиши Клотильде и скажи от себя, что ей следовало бы вернуться завтра.
Клотильда действительно вернулась на следующий день. Она приехала около двух часов. Большинство девочек нисколько не интересовались ее внезапным отъездом. Но Елизавета с трудом сдерживала волнение.
Подруги ожидали, что Китти примет участие в уроках. По желанию Елизаветы ей не позволили оставаться дольше в уединении. Есть люди, которые открыто выражают свое горе, и ирландка Китти принадлежала к их числу. Ее личико выражало сильную печаль и еще более сильное недоумение. Почему с ней обращаются так? Что могло случиться? Когда с ней заговаривали, она отвечала своим тихим, нежным голосом. Китти старалась быть ласковой со всеми и в особенности с Мэри Купп и Мэри Дов; она хотела знать, сочувствует ли ей Мэри Дов.
В тот день Китти задумчиво ходила вдоль пруда, а иногда, заглядывая в глубину светлых вод, смотрела на золотых рыбок, весело резвившихся между кувшинками. Золотые рыбки в Мертон-Геблсе славились, потому что были необычайно крупные и удивительно красивые.
– Вот кто счастлив! – произнесла Китти своим мягким голосом.
Внезапно она обернулась. Рядом с ней оказалась Мэри Дов.
– Ты говоришь о золотых рыбках, Китти? – спросила она, подходя еще ближе.
– Да. Они так красивы! Мне хотелось бы быть рыбкой.
– О, Китти, ты хочешь быть рыбкой!
– Это кажется глупым, не правда ли? – засмеялась Китти. – Я не должна была так говорить. Я так рада, что ты все-таки разговариваешь со мной.
– Почему бы мне не говорить с тобой?
Китти улыбнулась:
– Думаю, что вообще девочки в школе очень милы. Все говорили со мной, как будто… как будто ничего не случилось. А ведь они, наверное, считают меня виноватой, Мэри?
– Может быть, мне не следует говорить с тобой об этом, – покачала головой Мэри. Сначала она сильно покраснела, потом побледнела.
– Может быть, не следует. Я жалею, что упомяну-ла это. Я начинаю немного привыкать. Теперь уже все не так страшно. Главное – моя уверенность: я знаю, что не виновата, хотя все считают меня виноватой.
Китти отвернулась. Она слегка дрожала. Мэри молчала, но боялась, что Китти услышит, как бьется ее сердце.
– Так как ты здесь, я хочу спросить тебя о сестрах Купп, – сказала Китти после минутного молчания. – Как они, Мэри и другие сестры? Есть какие-нибудь известия о Поле?
– Да, вчера вечером пришло письмо от Поля. Ему настолько лучше, что он мог написать сам. Он писал Мэри. Мэри – его большой друг.
– Я знаю, – сказала Китти. – Она часто рассказывала мне о нем. Она любит его, как я Джека.
– Ну это не то. Джек тебе не родной брат.
– Он мне все равно что родной брат, – подчеркнула Китти. – Но я не должна думать о нем теперь.
– Почему?
– Потому что я могу расплакаться, а я не хочу этого, – объяснила Китти. – Скажи мне, что написано в письме.
– Не знаю. Мэри никому не показала его.
– Должно быть, она была очень рада, что получила.
– Да, без сомнения.
– Не думаю, чтобы она стала говорить со мной, – продолжала Китти. – Елизавета уверяет, что я должна занять свое место в школе и продолжать делать все, как прежде, пока не
