за которой я ухаживаю…
— Ты меня ошеломил! — сказал Митяй. — Какой катамаран? Что за девушка?
— Ах какая у нас дивная логика! — сказал я. — При чем здесь твои любые вопросы? Вопрос скорее всего задал именно я. После всего перечисленного можно ли сказать, что я человек взрослый?
— Нет.
— Правильно. Но что я взрослее тебя — это уже факт. Мама уезжает, и, если помнишь и если папаня тоже уедет, мама на предмет приготовления пищи рассчитывает только на меня. Ясно? Да, между прочим, если папаня не уедет, то все равно только на меня.
— Ну и?
— А то и «и», что нет ничего удивительного, что разок-другой я могу задержаться и прийти поздно. Кстати, я почти с тебя ростом, даже мама Рита это вчера отметила.
— Да, ты длинный… Погоди…
— Что такое?
— Погоди. Постой. — Он остановился.
— Что случилось? Забыл что-нибудь дома?
— Погоди… Если альфа бесконечно стремится к нулю в слабом гравитационном поле, то… то бэта… имеет возможность не двух, а трех вариативных значений, и тогда, тогда…
— Быстро говори, что тогда, мы опаздываем в нашу милую школу.
Но он не сдвинулся с места. Тут же он вдруг присел прямо на холодную ступеньку парадной и достал записную книжку.
— Иди, — сказал он. — Опоздаешь.
День в школе прошел блестяще. На удивление. Как я умудрился получить две пятерки — абсолютно неясно. Не четверки даже, а именно что пятерки. И вдруг меня осенила странная мысль: те редкие пятерки, которые я получал, я получал именно тогда (я вспомнил), когда у меня было хорошее настроение, точнее, очень хорошее настроение, какой-то, как говорят взрослые, душевный подъем. В этот день у меня как раз и был душевный подъем. Это что же получается? При равном знании материала я могу получить и пятерку и даже тройку, и все зависит не от того, как я подготовил урок, а только от этого душевного подъема? Да, чудеса. Здесь было о чем подумать. Особенно о чем порассуждать с мамой Ритой, хотя сто против одного, что она не захочет увидеть такой странной зависимости, она скажет — знания есть знания, и точка.
…Опять мелькнуло это напоминание, что бывшая наша чудесная компания распалась, а остались только Нинуля, Пирожок и я, каждый сам по себе. Когда я встретился с ними ровно в три и мы заспешили в кино (Ванечка, умница, сразу после школы махнул в кассу и купил на всех билеты), нам навстречу попался Гек Куцера, Он нехотя кивнул нам, я не удержался и тоже кивнул ему; Пирожок нет, а Нинуля — я не заметил. В общем, приятного мало. Это надо же! Присвоить себе талант Пирожка, присвоить себе его честное имя. И пластинку, пусть и замечательную, тоже присвоить, хотя она была Пирожкова по праву и по заслугам. Странно все это. Чего ему, Геку, не хватало? Неглупый человек, вполне красивый — и на тебе. Наверное, и Нинуля, и Пирожок, столкнувшись с Геком (особенно когда мы трое были вместе), подумали о том же, о чем и я.
Фильм оказался вполне средним. Какой-то цветной штатский детектив. Краски, правда, потрясающие и шикарные трюки: прыжки с вертолета в океан, борьба под водой с гигантским скатом, горящий планер и переход с него на борт маленького самолетика, гонки на автомобилях и тэ дэ и тэ пэ, а так — ничего особенного.
— Вроде бы теплоходики пошли по Неве и по каналам, а, братцы? — сказал Пирожок, когда мы вышли из кино.
— А не рано ли? — сказала Нинуля.
— Можем проверить, чего проще! — сказал я, и мы тут же влетели в сорок третий автобус и вскоре доехали до Литейного. Быстро мы дошли до моста через Фонтанку с конями Клодта и, уже переходя мост, поняли: нет, касса на том берегу не работает, пароходики не ходят.
— Не повезло, — сказал Пирожок.
— Вот горе-то, — подтвердила Нинуля. — Как жить будем?
— Прогулка, — сказал я. — Освежающая прогулка по Фонтанке.
— А мороженое? — спросила Нинуля.
— Это попозже. Тронули.
Возле спуска я почему-то остановился. Сам не понял почему.
— Что, Егорушка, идея пришла? — спросила Нинуля. — Или ты что-то вспомнил?
И тут же я действительно вспомнил. На другом спуске и возле другой воды я стоял вчера с Регишей; что-то во мне это «вспомнило», а в сознание влезло не сразу. Так бывает. Мы брели по Фонтанке, Пирожок что-то напевал, Нинуля его иногда поправляла, о чем-то они говорили, спорили… Я немного отключился. Чего я радовался весь день? Что теперь мне легче, чем раньше позвонить Регише и сказать, давай встретимся? Этому? Да, похоже. Конечно, есть чему радоваться, и все же, все же… Как бы она ко мне ни относилась, как бы прекрасно, как бы замечательно она ко мне ни относилась — она какая-то отдельная, сама по себе. Дальше, возле мостика у Михайловского замка, того, от которого чуть влево вход в Летний сад, все мои мысли перебило мое и Пирожково поражение. Будь на Нинулином месте другая девочка, может, было бы никакое не поражение, а удивление, изумление, но наша Нина, несмотря на свою веселость, была строгой, причем строгой какой-то такой строгостью, что она, эта строгость, до тебя доходила.
— Внимание, дети, — сказала она, остановив нас; вернее, мы сами остановились. — Ну-ка, дети, что за речка под нами, а?
Странное дело, но я не только не знал ее названия, но и постарался вспомнить его просто так, роясь в памяти. Надо было мне, дураку, просто мысленно проследить, как и куда она течет, эта речка… Наверное, такую же ошибку совершил и Пирожок.
— Та-ак, — сказала Нинуля. — Пауза достаточно большая, все ясно: не знаете. Какие бы оценки ни стояли в данный момент у вас в классном журнале по истории, охотно ставлю вам по паре. Надо же, не знать свой город. Это надо же! Это, котята, Мойка. Мой-ка.
— Ой, и правда! — глупо так захихикал Пирожок, и я его поддержал таким же дурацким образом.
— Вот так-то, неотесанные! — сказала Нинуля. — Пошли дальше, посидим на Марсовом поле — или вы не знаете такое? Я бы не удивилась.
Может быть, наша Нинуля всадила бы нам нотацию подлиннее, но возле Летнего сада торговали мороженым, и она переключилась.
Потом мы сидели на Марсовом, в одном из полукружий со скамеечками, Нинуля рассказывала нам, какую потрясающую для себя игру она придумала. Оказывается, когда она гуляет по городу одна, она представляет себе, что она девочка — как она сказала — первой трети девятнадцатого века, и, конечно, в этой трети жизнь была фантастически другая,
