чем сейчас. Дело, разумеется, не в том, говорила Нинуля, что не только космических кораблей или самолетов, но и трамваев не было, не в том вовсе дело, а в том дело, что был жив и писал свои необыкновенные стихи Пушкин, были живы его друзья, по Невскому ходили совсем другие люди, а Александра Сергеевича можно было даже встретить на прогулке — идет себе в цилиндре, трость с набалдашником, шепчет что-то, может быть, стихи, те самые, что мы знаем.
— У меня была одна знакомая девочка. — Это Нинуля говорит. — Она была влюблена в Лермонтова, по-настоящему. Она писала ему письма, и он ей отвечал, то есть она сама себе отвечала. Я ее хорошо, очень даже хорошо понимаю. Ведь это — Лермонтов.
— Это же жутко грустно, так вот влюбиться, как она, — сказал Пирожок. — Жутко грустно.
— Да, конечно, — сказала Нинуля, — и все же…
— А я на днях начну строить катамаран, — вдруг ляпнул я. — Ну, не я сам, а с одним симпатичным дядькой.
— Катамаран — это кто такой? — спросила Нинуля.
— Ладно нас разыгрывать, — сказал Пирожок. — Не верю, что ты этого не знаешь. Ты все на свете знаешь. Потрясающе, — добавил он еще. — Егор, это потрясающе!
— Нет, мальчики, правда, я не знаю, что это за зверь.
— Ну, это яхта такая, — сказал я. — Но у обычной яхты один корпус, а у катамарана два, параллельных, понятно я объяснил?
— Понятно-то понятно, но зачем два корпуса?
— Хм… Не знаю, Нинуля. Может, потому, что он тогда широкий получается, устойчивый, его перевернуть ветру труднее, можно побольше парус поставить, наверное, в этом дело.
Нинуля сказала, что вроде бы она все поняла, все замечательно, тебе можно позавидовать, Егорчик, ты отрастишь бороду, заведешь трубку, и, обрати внимание, Егорушка, кто-то машет тебе во-он с той скамейки ручкой. Я поглядел, куда она показывала, и моментально напрягся: Региша. Там сидели Региша, Ираида, Корш и Гусь. Рукой мне, конечно, махала не Региша, а Ираида. Уже идя к ним, я, кажется, осознал, что иду; вроде бы я бросил Нинуле и Ванечке, что, мол, я сейчас, скоро вернусь… В каком порядке бы ни сидели Стивовы друзья, я все равно бы пошел, но, думаю, я бы ужасно глупо себя чувствовал, если бы Региша сидела не с краю. Кажется, я сказал более или менее небрежное общее «привет» и сел рядом с ней.
— Привет, — сказал Гусь. — Стив велел нам тебя найти.
— Вы искали, что ли? — спросил я.
— Нет. Случайно. Он просил узнать, будешь ты вносить деньги за лодку или нет? Деньги будут нужны вскорости.
— Странно, — сказала Региша. — Я же сказала Стиву, что Егор деньги внесет.
Я молчал. Я ничего толком не понимал. Гусь сказал:
— Ты, парень, напрягись. Деньги не великие, пятьдесят рублей. Стив вот что сообразил. Если, говорит, все внесут поровну, получается, что у лодки нет хозяина. Он предложил внести свои деньги, а с нас по пятьдесят, но хозяином лодки будет он. Понял?
— А зачем пятьдесят вносить, если лодка будет его? — спросил я. — Где логика?
— А в том и логика, что каждый из тех, кто внес по полтиннику, будет иметь право сам брать лодку, когда надо. Понял?
Региша сказала мне:
— Мы это обсудим. Позвони мне завтра.
— Хорошо. Но я не знаю…
— Понятно. — И она назвала номер своего телефона. Дважды. Я встал, собираясь уйти, хотя мне этого не хотелось, и тут она сказала:
— Они тебе машут.
Я обернулся и увидел, что Нинуля мне действительно машет, но они с Пирожком вовсе не сидят, а встали, идут, уходят… Я совершенно не вдумывался, как она мне машет, мол, иди, мы уходим, или — мы уходим, привет. Я как бы выбрал последнее, помахал им и снова тупо сел возле Региши, глядя, как они уходят. Что-то мне было в себе чуточку противно. Вроде бы я должен был вернуться к ним, да, конечно, должен был. «Ну и пусть, — глупо подумал я. — И пусть идут. Я же собирался вернуться, ведь так? Да, собирался. Нечего было им уходить». Все же было как-то неуютно. Еще я думал, что никто (а именно Региша) не предлагал мне остаться. Она же ясно сказала, чтобы я позвонил ей завтра, то есть, мол, привет, пока. Но тут же я себе в облегчение подумал, что, может, она так сказала, видя, что меня зовут, мне машут, что мне надо уйти. Я зло мотнул головой, чтобы не думать об этом, и спросил, ни на кого не глядя и обращаясь ко всем одновременно:
— Кто из вас лучше всех знает Артура? Ну, этого, на «Запорожце».
— А чего? — спросил Гусь. Вечно он лез первым.
— Ты, что ли, его знаешь лучше всех? — спросил я.
— Ну, я.
— Нет, я, — сказала Ираидочка.
Конечно, следующий вопрос следовало задавать вовсе не девчонке, но говорить с Гусем мне не хотелось.
И я спросил именно у Ираиды:
— Вроде бы он связан с лодочными делами. Не знаешь, может он достать лавсан?
— Чего-чего, Егорушка? — спросила Ираида. — Тряпки?
— Нет, парусный лавсан, для паруса, специальный.
— Пошли, засиделись, — сказал Гусь.
Вся компания двинулась вдоль Марсова поля в сторону Невы, Шли как-то вразброд, я ближе к Регише. Пересекли улицу Халтурина и вышли на набережную, потом в сторону Эрмитажа. По набережной пришлось идти более компактно: пятерым в ряд, конечно, не получалось, я притормозил, и Гусь с Коршем и Ираидой оказались впереди, я и Региша — сзади. Я схитрил и, добавляя по капелюшечке, замедлил шаги, так, чтобы Региша не заметила: в результате мы немного отстали от идущей впереди троицы.
— Не пойму никак, что происходит с этой лодкой, ну, с этим «Муравьем», — сказал я Регише.
— А что, собственно?
— У меня же нет денег, — сказал я. — И потом… и потом я собираюсь с одним человеком строить катамаран, поэтому я и спрашивал про лавсан для парусов. Зачем сразу две лодки?
— Разве тебе не интересна моторная тоже?
— Конечно, интересно. Как совместить — вот в чем дело. И опять-таки — деньги.
— Совместить легко, не так уж долго ты будешь пользоваться моторкой, но все же — опыт на воде. Разве нет?
Я кивнул, и в этот момент нас обогнали девушка и молодой парень, по виду иностранцы. Вскоре они поравнялись, обгоняя, с нашей троицей впереди. Я услышал, как Корш что-то сказал им, похоже по-английски. Они, эти иностранцы, несколько сбавили скорость и дальше двигались уже вместе с Гусем, Коршем и Ираидой. Минуту спустя все они остановились, продолжая о чем-то оживленно и весело
