возражали, но Зиберов доконал Мишку. Он затрепыхался и начал объяснять капитану злобный ведьмин характер. Я молчал, но мысленно пообещал адовой красотке после ухода ротного разобрать ее по винтику…
Ведьма остановилась за полчаса до прихода ротного, но едва Дименков показался на пороге — взвыла и пошла крутить динаму, да так резво, будто все время вкалывала на совесть. Естественно, что капитан не стал слушать Мишкин лепет и ушел с глубоким убеждением, что нам не место среди честных людей, что мы с Мишкой злостно позорим роту, полк, армию…
Едва капитан ушел, ведьма заткнулась и в этот раз, думаю, навсегда. Нервы у меня взвинтились до предела. Малахов обещал после сдачи учебки отпустить в город хотя бы на сутки. Теперь Дименков наверняка вычеркнет меня из списка на увольнение. Из-за этих мыслей я так и не смог уснуть в те положенные три часа отдыха перед разводом. Сидел и писал письма. Настроение было — лучше не рассказывать.
До отбоя дежурство шло нормально. Никто не пытался похитить оружие, вскрыть ящики с боеприпасами. Не покушался на личное имущество сержантов и солдат. Не нарушал правил пожарной безопасности. Все помещения роты сияли чистотой. Солдаты курили, чистили обувь и одежду только в отведенных для этого дела местах. Словом, полный ажур и благолепие.
В ноль один я снова принял пост у тумбочки, прицепил штык-нож к ремню и включил бдительность на полную мощность.
Пост у тумбочки — главный. Передо мной вход в расположение роты — по идее, мимо поста не должна пролететь незамеченной даже радиоволна. Слева от меня тумбочка с телефоном, а за тумбочкой железная решетка в оружейную. Надеюсь, сами понимаете, комиссар, что из всего этого вытекает. Шел второй час ночи, Павлов лег отдыхать, Коля чистил спецпастой хрусталь в туалете, а Зуев в ротной канцелярии приводил в порядок документацию. Было душно, хотя мы до отказа проветрили спальное помещение перед отбоем. Дежурный свет держал ряды кроватей в полумраке, выблескивая строчки пуговиц на вешалке.
Я не оговорился, комиссар, вешалки с шинелями — это произведение искусства. Такое нигде не увидишь. Дома, когда собиралось много гостей, вешалка напоминала свалку. Если нужно было срочно уйти, приходилось лихорадочно рыться в груде чужих пальто, снимать и перевешивать чьи-то шубы, пока, наконец, не отыщешь свою одежду. А если тревога? Базар! Сумасшедший дом! А рота, комиссар, даже спросонья оденется в считанные секунды. Здесь все заранее продумано, расписано и стало законом. Шинель вешается так: снимаешь, застегиваешь на верхний и нижний крючки и вешаешь боком. Следующий воин свою шинель вешает так, чтобы она закрывала половину твоей… Стоит отойти на несколько шагов и видится целый квадрат серого сукна в частую складку и ровные ряды пуговиц.
Некоторые ревнители воинской красоты еще и табуреткой отбивают, чтобы шинели висели ровно — ни бугорка!
Обычно парни во сне стонут, храпят, наиболее нервные что-то бормочут, вскрикивают, но на этот раз было тихо на удивление. Думаю, что именно эта сонная теплая тишина подвела меня: я уснул. Уснул, стоя на посту.
Проснулся я оттого, что кто-то сильно тряс меня за плечо.
— Да проснись же, ворона!
Я открыл, наконец, глаза. Веки были каменными, в голове полнейший сумбур. Передо мной стоял посыльный из штаба и смотрел, как на юродивого.
— Ты чего? Не мог словами, что ли? — спросил я.
— А то не пробовал… Давай вызывай дежурного.
— Зачем?
— Спать на посту не надо, вот зачем.
Посыльный оказался славным малым. Ему было по-братски жаль меня. Оказывается, пока я спал, в роту наведался дежурный по полку старший лейтенант Хуторчук. Я уже говорил вам — это человек с большим чувством юмора. Другой бы устроил разгон не отходя от кассы, но Хуторчук ушел так же тихо, как пришел, а будить меня направил посыльного.
— Дежурный по роте, на выход! — гаркнул я во всю глотку, прибалдев с перепуга.
Зуев выскочил из канцелярии и испуганно зашипел:
— Чего орешь? Люди же спят…
Я молча кивнул на посыльного.
— Старший лейтенант застукал дневального, сержант, — сказал посыльный. — Пришел с проверочкой, а он спит.
По-моему, до Вовочки не сразу дошло. По крайней мере, он несколько секунд тупо смотрел на меня, и я отчетливо видел, как проступали красные пятна у него на лице и шее.
Посыльный скромненько отодвинулся к выходу и оттуда смотрел на нас, доброжелательно и с интересом.
Прибежал Коля Степанов и ахнул:
— Иван, как же это ты?!
— Сам не знаю. Не выспался. Голова целый день болит…
Посыльный деликатно кашлянул.
— Рви в штаб, сержант. Старлей сказал, чтоб мухой.
Зуев, так не сказав ни слова, умылся, почистил сапоги и отправился в штаб. Все время, пока Вовочка был у начальства, мы с Колей подавленно молчали. Не было охоты даже гадать, чем все это может обернуться.
Старший сержант вернулся из штаба через полчаса и, глядя мимо меня узкими от гнева глазами, приказал Коле:
— Рядовой Степанов, примите пост. А ты… Идите, досыпайте.
Мне стало не по себе. Что произошло, в конце-то концов? Случайность. Досадная, непредвиденная случайность. А Зуев держится со мной так, словно я совершил тяжкое преступление. С точки зрения устава, это так и есть, но ведь мы живые люди, а не автоматы…
— Товарищ сержант, я достою. Сам не знаю, как это случилось…
— Степанов, повторить приказание? — низким голосом спросил Зуев.
— Никак нет, товарищ старший сержант, — хмуро сказал Коля и встал к тумбочке.
У Зуева задергалось правое веко. Было видно, что он на пределе и вот-вот сорвется.
— В чем дело, Николай?
— Мог бы поговорить с человеком. Нельзя же так…
— С человеком? — в голосе Зуева послышалась ирония. Вот уж что ему вообще не свойственно. Неужели короткое общение со старшим лейтенантом Хуторчуком так благотворно на него подействовало? — С человеком я всегда готов, но с этим… извини.
— И все-таки, — упрямо сказал Коля, — ты командир.
— Завтра, — отрезал Зуев.
Я понимал, что Вовочку в штабе так закрутили — до сих пор раскрутиться не может, но мне стала надоедать эта трагическая сцена у фонтана. Всему есть предел…
— Сержант, мало ли что бывает… Я же извинился. Виноват. Исправлюсь. Нельзя из-за ерунды на человека кидаться.
— Что? Ерунды? — Зуев шагнул ко мне. — Что вам было сказано? Идите, досыпайте. Пусть другие за вас ночь отстоят.
Разговор на следующий день был. Честное слово, комиссар, даже вспоминать не хочется. Малахов так огорчился, что я готов был провалиться сквозь землю. Капитан Дименков песочил меня основательно, но без огорчения. Теперь я до конца службы попал в категорию «безответственных».
