— Давай-ка наведем порядок, — говорит бабушка, едва войдя в квартиру. Она протягивает свое пальто Йенне, чтобы та повесила на вешалку, и принимается носиться по всей квартире с тряпками, шваброй и средством для полировки. Вскоре вся квартира пахнет бабушкой.
Йенне это не нравится.
— Здесь бы все переделать… — говорит бабушка, стерев невидимые пятна с буфета. — Ей это не подходит.
— Что — это? — спрашивает Йенна, сидя с учебником за кухонным столом.
— Здесь все… не приспособлено, — отвечает бабушка, кивая на кухонные полки, и начинает переставлять миски, вазы и парадные тарелки с верхних полок на нижние. Йенна наблюдает за тем, как рыжая голова мелькает то тут, то там, заглядывая во все шкафы, чтобы проверить, обследовать, критически осмотреть: не дай бог чего упустить! Руки снуют над полками, звякая браслетами.
— Вот так вот! — самодовольно произносит бабушка, слезая со стула. — Это уже похоже на порядок.
Йенна ничего не отвечает. Она предпочитает не смотреть на приведенные в порядок шкафы — на приспособленные для больного человека шкафы.
В душевой — стул.
В стенном шкафу среди одежды — три парика.
На кухне у плиты — дозировочная коробочка с таблетками.
Запасной набор накладных грудей ждет в коробке.
В углу отдыхают костыли.
В квартире бабушка.
Среди всего этого — Йенна, которая идет в свою комнату, ложится на кровать, закрывает глаза, зажимает уши и говорит себе, что всего этого на самом деле нет.
Лучшую мамину подругу зовут Марита.
Иногда, если мама возвращается из больницы усталой и вялой, Марита приходит в гости и приносит собственного приготовления мармелад, варенье, желе, пироги и прочие вкусности.
Мама почти не ест Маритины гостинцы — ее может вырвать. Но это неважно, говорит Марита, можно ведь оставить на потом, когда станет лучше, или просто смотреть на еду, это тоже удовольствие, а можно и выбросить потом. Но приносить гостинцы я буду. Всегда приносила и буду приносить, говорит она.
От слов Мариты у мамы на глаза наворачиваются слезы, и она отвечает, что Марита просто чудо.
И у Мариты тоже наворачиваются слезы, и она говорит, что если кто и чудо, то это мама. И они обнимают друг друга. Долго.
Иногда Йенна почти ревнует маму к Марите, хотя и понимает, что это просто смешно. Ей же тринадцать, господи, в тринадцать лет уже не ревнуют маму к друзьям!
Иногда Йенне кажется, что мама это замечает и поэтому устраивает девичник для них троих, выбрав вечер, когда чувствует себя лучше. Хотя бы немного лучше. Тогда Марита оставляет детей со своим непутевым, как она говорит, мужем и, надушившись, спешит к маме и Йенне. Марита никогда не звонит в звонок, она трижды стучит, распахивает дверь и входит со словами: «Эй, девчонки!» — и Йенна с мамой радостно откликаются. Потом откупоривается бутылка вина, и разговоры «между нами, девочками» продолжаются чуть ли не до самого утра. Йенне вина, понятное дело, не наливают: для нее мама готовит специальный напиток с соломинкой и ломтиком лимона, а бокал, в который наливается этот коктейль, заранее охлаждается в морозилке и покрывается красивыми морозными узорами.
— За нас! — восклицает Марита, как только все усаживаются поуютнее, и они поднимают бокалы, и бокалы звенят, и всем весело, и это настоящий девичник!
Марита всегда остается надолго.
Когда у Йенны начинают слипаться глаза, она кладет голову маме на колени, и плевать, что ей уже тринадцать. А мама и Марита все говорят ночь напролет, и зажигают новые свечи, и смеются, и подливают вина, и тихонько чокаются бокалами, чтобы не разбудить Йенну, которая все равно то просыпается, то снова засыпает. А Йенна обожает так лежать — лишь бы не в тишине, лишь бы не в темноте.
Здесь ей не страшно.
Здесь она под защитой от ненужных мыслей.
Здесь она может спокойно спать.
Но на этот раз Марита не приходит.
У мамы нет сил.
— Я могу остаться еще на пару дней, — говорит бабушка. — Я уже отпросилась с работы.
— Может, хватит и меня? — возражает Йенна.
Мама лежит в постели, бледная и усталая. Бабушка и Йенна стоят по обе стороны от кровати, как стражи.
— Я останусь, — решает бабушка и утирает капли пота с маминого лба. — Хочешь чего-нибудь, Лив?
Мама просит немного воды, а больше ничего, ничего, надо только отдохнуть, отдых и покой — вот все, что ей нужно. Бабушка кивает и выходит из комнаты. Йенна садится рядом с мамой. Хочет обнять ее, но останавливается на полпути. Мама не похожа на саму себя.
— Тебе помочь чем-нибудь? — спрашивает Йенна.
— Нет, милая, — отвечает мама. — Не надо, спасибо.
Йенна не уходит, а смотрит на маму, которая лежит под одеялом. Ей хочется рассказать о том, что учительница французского Элис похвалила ее произношение, что физрук Йорген все твердит, что Йенне надо серьезно заняться баскетболом, что Сакке почти поздоровался с ней в подъезде пару дней назад — ну, по крайней мере, кивнул.
«Вы что, правда говорите о таких вещах?» — спросила однажды Сюсанна, имея в виду парней.
Да, правда, говорят. Точнее, говорили.
Йенна тоже гладит маму по лбу, и ей так хочется сказать, что ей не хочется, чтобы бабушка оставалась у них, что ей хочется быть наедине с мамой, что она справится. Но нельзя. Йенна смотрит на маму и понимает, что так говорить нельзя.
— Вот и водичка! — щебечет бабушка, влетая в комнату, которая тут же снова наполняется запахом ее духов.
Мама берет стакан и жадно пьет большими глотками.
— А теперь пусть мама отдохнет, — говорит бабушка, гладя Йенну по голове. — Зови меня, если что-нибудь понадобится, Лив.
— Или меня, — добавляет Йенна.
Но мама не отвечает. Она засыпает еще до того, как бабушка уводит Йенну из комнаты.
Йенна сбегает из квартиры, которая за последние дни слишком уж пропиталась бабушкиным запахом, и идет с Сюсанной в кафетерий «У Карин». Туда ходит весь город. Сегодня там почти нет свободных мест, и Йенне с Сюсанной достается шаткий столик у самого окна. Оттуда хорошо смотреть на дождь за окном.
— Отлично! — говорит Сюсанна, и они садятся.
Йенна ставит на стол свою чашку с кофе. Вообще-то она не любит кофе, но сидеть в кафе с чашкой кофе — это как-то правильно. Чашка чая — тоже ничего, но кофе круче.
— Фу, — Сюсанна смотрит, как Йенна делает глоток. — Это что, вкусно?
— Да, — отвечает Йенна и кладет еще один кусок сахару.
Сюсанна смотрит недоверчиво, но ничего больше не говорит.
— Дома все нормально? — спрашивает она чуть погодя.
— А почему я, по-твоему, сюда сбежала? — отвечает Йенна.
Сюсанна вздрагивает, удивленно смотрит на Йенну и не знает, что сказать. Йенна спешит оговориться:
— Ну, бабушка сидит с ней все время, — объясняет она, мельком улыбаясь. — Для мамы это, наверное, хорошо. Но меня бабушка достала.
— Вообще-то бабушка у тебя добрая.
— Коровы тоже добрые. Она старая.
— Не такая и старая! Сколько ей, шестьдесят? Моей вообще сто лет, типа.
— Все равно, слишком старая, чтобы жить в нашей квартире.
Сюсанна кивает и пьет какао. Йенна давится своим кофе. Горький вкус пленкой обволакивает десны.
Нет.
Невкусно.
В эту минуту из курящей части зала доносится гогот: только сейчас Йенна видит, что там сидят Уллис и Карро, и еще Лиселотта и Юхан плюс Хенке и какие-то его друзья. Гогочет, конечно, Уллис. Кто же еще. Хлопает себя по джинсовым коленкам и чуть не задыхается, с ума сойти как смешно! Хенке хлопает одного из друзей по спине: «Жесть, блин, жесть какая!»
— Кому-то тут явно очень весело, — фыркает Сюсанна.
— У нее мама, кажется, пьет, — говорит Йенна.
Сюсанна разевает рот от удивления, какао капает на подбородок:
— Да ну!
— Да, по-моему, так и есть. Мне и раньше казалось, но теперь я почти уверена. Несколько раз видела ее в подъезде пьяной.
— Вот блин, — у Сюсанны довольный вид. — Так ей и надо.
— Да уж.
Йенна искоса смотрит на курящий уголок. Уллис сидит в центре дивана, обитого тканью с огромными коричневыми розами, и хотя эти диваны задвинуты в самый угол кафе, кажется, что Уллис находится в центре зала.
Где бы Уллис ни была, она всегда в центре.
У двери раздается звон, кто-то входит.
— О не-е-ет, — выдыхает Йенна, чувствуя, как близится внутреннее цунами.
Сакке, Тоббе и Никке. Вот кто входит в кафе. Мокрые от дождя волосы, челка Сакке свисает на глаза.
— О не-е-ет, — повторяет Йенна.
— Упс, — говорит Сюсанна. — Но они нас здесь не увидят. Так что все в порядке.
Йенна надеется, что не увидят.
Точнее, надеется, что увидят.
Сакке, Тоббе и Никке оглядываются по сторонам. Карин кивает им из-за прилавка, они кивают в ответ. «Мест нет», — шевелятся губы Карин. Те снова кивают. Вот и курящий уголок заметил новых посетителей.
