на берегу, Санька оглянулся на крольчатню и вздохнул. Скучно и холодно. Придется идти к бабке. Там хоть тепло.
На крыльце чисто-начисто обмел ноги и, робея, толкнул дверь. В нос ударил вкусный запах печеного хлеба, слюнки потекли. Даже забылось, что бабка сердится. Скинул шубейку, повесил ее на колышек в стене и повернулся к бабке, чтобы попросить поесть. Но внезапно вспомнил Натолькины резкие слова, будто приехали они сюда на чужие харчи, и сразу скис. Разве сможет он после этого что-нибудь спрашивать? Вот уж если сама бабка позовет, тогда другое дело. Усевшись в уголок, на лавку, стал ждать приглашения. Но бабка и не замечала его, молча шуровала в печи ухватом. Чугуны скрипели по поду, печь гудела глухим гулом, будто сердилась.
Посуетившись еще немного, бабка закинула за печь ухват, выглянула, вытирая о фартук руки, и насмешливо спросила.
— Опять чего-то набедокурил?
Санька подумал, что бабка видать уже знает, что он выпустил пса, и утвердительно кивнул головой. Он хотел сказать, что нечаянно, но бабка уже отвернулась и большим охотничьим ножом стала крошить на столешнице лук, то и дело вытирая фартуком слезящиеся глаза.
* * *
Натолька вернулся нескоро. Сбросив шубу, мимоходом пнул Санькину ногу и забрался за стол.
— Дай есть! — по-хозяйски потребовал он.
Бабка неторопливо наложила в деревянную чашку пирожков, поставила перед Натолькой и через плечо кивнула на Саньку.
— Чего наделал этот?
— А-а, — пробурчал Натолька, засовывая в рот сразу полпирожка. — Растяпа! Пса упустил, — он стрельнул на Саньку глазами, проглотил почти не жуя, и стал объяснять. — Егоровский пес забрался поутру в крольчатню и задрал двух крольчих. Я его поймал. Хотели с дядькой Кузей пристрелить. А этот выпустил.
— Я же не знал, — сказал оправдываясь Санька. Бабка повернулась, подперла кулаками бока и сердито стала ругать.
— Ишь, не знал! А не знал, нечего было и соваться!
— Во-во! — поддакнул Натолька, снова набивая рот. — Нечего! Сидел бы в своем углу. А то лезет, куда не просят.
Бабка тряпицей смахнула со стола и ласково заговорила, подкладывая в чашку пирожков.
— Как съешь с мясом, бери эти, с ягодами. Я их нарочно поджарила, как ты любишь.
Натолька ел молча, таращил на Саньку свои черные с фиолетинкой глаза. Подсушенные корочки сочно хрустели у него на зубах, раздражая Санькин аппетит еще больше. Санька тоже любил поджаренные пирожки, а бабка все не звала. Сглотнув слюну, он отвернулся, но слюна так и душила.
Бабка слазила в подпол, достала кринку молока и, наливая в кружку, принялась жаловаться.
— Совсем корова перестала доиться. Ох-хо-хо. Скорей бы уж отелилась.
Натолька жадными глотками выпил молоко, вытер рукавом губы и вылез из-за стола. Только теперь бабка позвала и Саньку.
— Садись, что ли, и ты.
Сказала это она со злостью, и Саньке стало горько, что его родная бабка, а зовет его как нищего, которому подают милостыню. Сглотнув слюну, он проговорил чуть не плача.
— Не хочу.
Санька думал, что бабке станет стыдно и она будет его уговаривать. Но бабка криво усмехнулась и ехидно проговорила:
— Гляди ты! Барин какой! Ну, губа толще — брюхо тоньше.
Натолька хихикнул, поглядел на бабку, нахмурился и предложил:
— Давай играть?
Санька вздохнул и неохотно согласился.
— Давай. А во что?
— Ну, хоть в войну. Только я красным.
Санька краем глаз наблюдал, что станет делать бабка, но она занялась своими делами и забыла о голодном внуке.
— А я белым не буду! Белых мой отец бил! — нарочно громко заявил Санька.
— Ха! — рассмеялся Натолька — Ну и что, если бил? Мой тоже бил!
С минуту молчали. Подумав, Натолька сказал:
— Тогда, хочешь, кружку к полу приморожу? — Ну, да! — не поверил Санька. — Ври!
— Это я вру? — нахохлился Натолька. — Приморожу!
Он схватил со стола кружку, из которой только что пил молоко, и кинулся к двери.
— Я вот тебе! — прикрикнула бабка. — Не порть посуду!
— Не испорчу! — на бегу отозвался Натолька и выскочил за дверь.
— Чего выдумал! — не унималась старуха. — Было бы для кого!
И опять Саньку как кипятком обварило. Так и хотелось крикнуть, что бабка совсем и не бабка, а Баба-Яга. Только ведь после этого совсем будет плохо.
— Во, гляди! — показывая полную кружку снега, вбегая крикнул Натолька. — Сейчас! Один миг — и не оторвешь!
Он налил на пол воды, сыпнул в снег щепоть соли, поставил кружку на лужицу и стал мешать в ней лучиной.
— Готово! — наконец торжественно объявил он. — Оторви!
Санька потрогал кружку и удивился. Она действительно примерзла к полу.
— Видал? — гордо сказал Натолька. — А ты — врешь! Да я еще не то умею. Хочешь, к потолку приморожу?
— И не вздумай! — прикрикнула бабка. — Обольешь водой. Простынет. Возись тогда с ним.
Натолька недовольно покосился на бабку и предложил другое.
— Давай змея мастерить?
— Давай, — вяло согласился Санька. Ох, как хотелось ему есть. В ушах непрерывно слышался хруст корочек, которые ел Натолька. Что же это бабка не зовет больше его?
Натолька слазил под шесток, достал пучок лучин, сунул Саньке столовый нож и засуетился, что-то разыскивая.
— Баб! — позвал он. — А где мой?
Бабка, явно недовольная тем, что Натолька занялся с Санькой, промолчала. Ее молчание не понравилось Натольке. Он насупился, сбегал в другую комнату, притащил штык и стал строгать. Сидели, пыхтели. Тупой штык почти совсем не резал, соскальзывал, как намазанный маслом. Помучившись так, Натолька отшвырнул его в сторону, послал к чертям японцев и вдруг уставился на иконы.
— А это кто, знаешь? — спросил он у Саньки.
Санька без интереса разглядывал бородатого дяденьку, похожего чем-то на возчика дядьку Трофима. Он уже догадывался, что это и есть тот самый бог, которому молится бабка. Ох как ненавидел сейчас Санька и его и бабку.
— Это… мужик, — объявил он и вздрогнул от визгливого крика бабки.
— Кто? — кричала она. — Кто?
— Мужик, — повторил Санька.
— Вот дурной, — ткнул его в бок Натолька. — Сам ты мужик! Это бо-жень-ка.
«Так и есть, — подумал Санька. — Бог. Только зачем на него надо молиться. Ведь это только картинка».
Бабка неподвижно стояла посреди избы, будто была не в силах перевести дыхание. В ее глазах застыл страх, лицо исказилось. Боком пододвинувшись к чурбаку, она села на него, будто упала, и, повернувшись к углу, размашисто перекрестилась.
— Господи! — позвала она. — За что ты мне дал такого внука?
Бог глядел равнодушными рисованными глазами и совсем не на бабку, а на Саньку. А бабка помолчала немного, точно прислушивалась, что ей ответит боженька, но не дождалась и, тыча в сторону Саньки костлявым пальцем, заголосила.
— Ирод! Бога мужиком величает! Ну, погоди! Погоди!
