сказал:
— Ишь, до чего довели парня! Эх!
Подталкиваемый матерью, Санька сел за стол и осторожно принялся есть, боясь поглядеть на деда. А тот наблюдал за тоненькими Санькиными пальцами, в которых деревянная ложка казалась такой большой и тяжелой, за сборами в дорогу дочери и крепкий мундштук похрустывал у него на зубах.
Санька ел маленькими кусочками, боясь как бы еще и дед не сказал чего-нибудь про чужие харчи. Так и не наевшись досыта, вылез из-за стола, не глядя на деда, потихоньку поблагодарил его и стал одеваться.
В это время пришел бородатый дядька Трофим, лукаво подмигнул Саньке и весело проговорил:
— Ну, паря, нагостился уже? Поехали, стало быть?
— Поехали, — закивал головой Санька, обрадовавшись возчику, как старому и доброму знакомому.
Вышли молча. Санька забрался в кошовку, зарылся в сено, зябко поежился на холоде и притих. Рядом, подворошив сено, уселась мать. Дядька взялся за вожжи, запрыгнул в кошовку и, подвернув полы шубы, сел на лавочку впереди.
— До свиданья, тятя! — сказала мать.
— Не серчай, дочка, — донеслось в ответ.
— Но, милай! — подстегнул лошадку дядька, и санки покатились.
Санька оглянулся. Дед стоял в одной рубахе, без шапки и махал рукой. Обмерзшие изнутри оконные стекла, как бельма, глядели на Саньку, а кошовка убегала от них, оставляя два ровных прямых следа.
Проводив глазами покосившуюся жердяную поскотину, Санька вдруг увидел брата. Натолька стоял в стороне от дороги, утонув выше колен в снегу, и грозил кулаком.
— У, ябеда! — кричал он.
— Ишь, ты! — рассмеялся дядька и щелкнул кнутом. — Я вот тебе!
Натолька проворно повернулся и, глубоко утопая в снегу, переваливаясь, словно медвежонок, побрел в глубь леса.
Санки выскочили на прямую дорогу и помчались мимо продрогших деревьев, прямо туда, где голубоватым пламенем разгоралось небо.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Полдень обливал жаром притихший поселок. Разомлела листва деревьев, сникла под палящими лучами солнца трава.
Уткнувшись разгоряченным лбом в мокрые от пота, сложенные одна на другую руки, Санька лежал ничком на траве в углу двора и загорал. Мысли стали ленивыми, неповоротливыми. Тихо вокруг. Лишь изредка басовито прогудит шмель или с визгом пролетит пчела, и звуки, удаляясь, глохнут, будто проваливаются во что-то вязкое. Даже крик петуха стал хриплым и срывается на самой высокой ноте. В оглохшем от зноя воздухе неумолчным фоном висит не ослабевая ни на мгновение ровный стрекот кузнецов-кузнечиков.
Прямо перед самым Санькиным носом колышется от дыхания гусиная травка. Ее тут видимо-невидимо. Сплошным ковром заплела она весь двор, образовала плотный ковер, в котором, если приглядеться повнимательней, ползают маленькие разноцветные жучки и козявки. А вот и гусеница карабкается акробатом по зеленым стеблям. Головка у нее маленькая и черная, а по спине, как царапинки, тянутся темно-коричневые полоски. Гусеница ловко выворачивается, чуть не скручивается в спираль, найдет впереди себя веточку, уцепится за нее — и вот уже перелезла вся.
Санька не любит гусениц, особенно после прошлого года. Целые полчища почти таких же набросились на приречные заросли, объели всю листву. Все лето деревья стояли голыми, словно зимой.
Приподнявшись на локте, Санька подобрал острую щепочку и хотел уж полосануть поперек туловища гусеницу, но в этот момент увидел муравья. Черный, головастый муравей проворно бегал среди зарослей, останавливался, приподнимал голову, шевелил тоненькими усами и бежал дальше.
«Вот что я сейчас устрою! — придумал Санька. — Гусеница будет Змеем-Горынычем, который напал на муравьиное войско! Настоящее сражение получится!»
Муравьи жили возле самого забора, там, где совсем нет травы. Туда-то и погнал гусеницу Санька. Она вредничала, сворачивалась калачиком, извернувшись, отчаянно хваталась похожим на кусачки ртом за щепочку, притворялась дохлой или пробовала удрать куда-нибудь в сторону.
— Ишь, злюка! — ворчал Санька, орудуя щепочкой. — Сейчас тебе покажут, кусачка!
Но Змей-Горыныч позорно удирал, едва Санька переставал ворошить щепочкой. Муравьи тоже вели себя странно. Тыкались в гусеницу носами и тут же разбегались, будто не замечали, какой страшный зверь ползает возле их жилища.
Тогда Санька решил разозлить муравьев. Тоненьким стебельком он стал ворошить в норках и муравьи сразу оживились, забегали, засуетились. Один наскочил на гусеницу, пошевелил усами и впился ей в бок. Гусеница распрямилась и, перекатывая волнами тело, побежала прочь. Но муравей не собирался теперь отпускаться. Цепляясь ногами за землю, волочился по ней, сжимая челюсти все сильнее. И гусеница не выдержала. Резко изогнувшись, она сомкнула челюсти и муравей отлетел, перекушенный пополам.
— Ах, так! — рассердился Санька и отбросил гусеницу обратно на кучу муравейника.
Раздразненные муравьи сразу облепили гусеницу со всех сторон. С такой оравой Змею-Горынычу сражаться было бесполезно. Некоторое время он еще извивался, пытаясь сбросить врагов, но вскоре движения его замедлились, и торжествующие муравьи потащили его в норку.
Саньке стало жаль гусеницу. Она только что ползала, жила — и вот уже мертвая.
За забором послышались голоса. Санька узнал хрипловато-надтреснутый бас старика-соседа.
— Ишь, как пари́т! — проскрипел старик. — Того и гляди гроза разразится.
— Да, уж! — поддакнул ему женский голос. — Пари́т. Никакого спасенья!
Санька смутно представлял — как это может пари́ть. Вот когда пари́т орел, расправив крылья, и держится на одном месте — это понятно. А как может пари́ть погода? Пар, что ли, идет? Но ведь никакого пара не видно. Если только, когда над нагретым пригорком колеблется воздух и даль колышется волнами? Может так?
Голоса смолкли. Появился новый звук. Кто-то бежал, шлепая босыми ногами по земле. Потом заскрипела калитка, и в приоткрывшемся проеме ворот появилась косматая голова Мишки. Воровато оглядевшись, он позвал.
— Айда-ка! У меня что-то есть.
Санька неохотно поднялся, подошел. Мишка засунул за пазуху руку, вытащил кривую деревяшку с прикрепленной к ней медной трубкой, выставил в улыбке зубы и похвастал:
— Степан подарил! В армию уходит! Говорит: балуйтесь, ребятня! Ему теперь ни к чему. Настоящее ружье получит. А мы белок промышлять будем.
Санька глядел на пистоль с двойственным чувством. С одной стороны страшно хотелось пострелять. Но в то же время его сердце замирало от сладковатого страха. Боязно как-то.
— А ч-чем заряжать будем? — спросил заикаясь от волненья.
— Ха! — рассмеялся Мишка. — У твоего отца порох есть? Есть! У моего тоже. Возьмем помаленьку — нам и хватит.
— Как возьмем? — испугался Санька.
— Запросто! Отсыплем и все.
Санька сразу скис. Как же можно брать у отца? Лучше уж без стрельбы! Подумаешь, невидаль — пистоль! Вон у Натольки настоящий был с барабаном. А здесь деревяшка с трубкой! Решил соврать.
— А отец запирает порох. В сундучок.
Мишка подозрительно сощурился.
— Э! Э! А чего краснеешь? Враль! У вас и сундучков-то нет. Сказал бы уж, что за мой счет хочешь проехаться.
